Книга Золотой лук. Книга II. Всё бывает, страница 121 – Генри Лайон Олди

Стрела бы ее не остановила.

Пегас свечой прянул ввысь. Ветер плетью хлестнул по лицу, вышибая из глаз слезы. В вышине проступил смутный призрак радуги, опасно наливаясь огнистой плотью.

— Нет!

Львиные зубы клацнули вдогон. Козьи рога — острее копий, хищный драконий изгиб! — едва не вспороли Пегасу живот. Напоследок нас попыталась достать змея, но копыто Пегаса с маху ударило по плоской башке, отшвырнуло прочь.

Жаль, голова у змеи оказалась крепче, чем у Агрия.

Пегас заложил крутой разворот, лег набок. Тяжелый чехол соскользнул с конской спины и повис на трижды благословенном ремне. Я чуть не упал с коня под весом опасного груза. Если бы не врос, точно упал бы. Из колчана просы́пался дождь стрел: сейчас он не ранил бы и случайную пичугу. Лук сделался бесполезен, я отшвырнул его. Пустой колчан отправился следом.

Ничего лишнего!

Стрелы были нужны для малого дела: отвлечь Химеру от Гермия, дать богу время сбежать на тайные тропы подземного царства. Теперь настал черед дела большого.

Химера тоже развернулась — шире нашего, но пожалуй, быстрее. Понимая, что трачу зря драгоценные мгновения, я все же не удержался, бросил взгляд ввысь. Радуга поблекла, выцвела как дешевый застиранный пеплос, но исчезнуть не спешила.

Ждала.

С земли дальним, еле слышным шепотом прибоя несся шум — нестройный хор голосов. Что кричат? Не разобрать. Кто кричит? Пока нас с Химерой разделяло расстояние, которое безумец вроде несчастного Беллерофонта мог счесть безопасным, я позволял себе смотреть по сторонам, зная, что на самом деле смотрю в четыре глаза, что Пегас не интересуется ничем, кроме чудовища, а мне доступно все, что видит конь.

В Лехейской гавани было тесно от кораблей. Словно чаши с еловым пивом, ладьи покрылись шапками пузырящейся пены: живой, разноцветной. Пиво вышло крепким, годным, пена не спешила опасть. Моряки и торговцы, кормчие и хозяева грузов, путники, зеваки, эфиряне, чужеземцы, грузчики, рабы и свободные — они толпились на палубах, облепили мачты, сгрудились на причалах.

Запрокинув лица к небу, презирая взбешенную смерть, готовую в любой момент превратить гавань в погребальный костер, они махали руками, кричали, вопили. Какофония сложилась, обрела смысл:

— Бел-ле-ро-фонт! Бел-ле-ро-фонт!

В нестройном энкомии^[23] звучало:

— Убийца Зла!

Я снова сменил имя, не меняя его.

Все они ясно видели Химеру; ясней, чем меня верхом на Пегасе. Все не понаслышке знали, на что она способна. Горят храмы, пылают корабли, обугливаются трупы. Уверен, их мучил страх. Хотелось бежать, скрыться, забиться в щель. То, что люди вопреки страстной жажде самосохранения оставались на месте, было вызовом. Этот вызов звучал громче клича Гермия, язвил безжалостную дочь Тифона, делал каждую стрелу, впившуюся в чудовище, молнией Зевса, поразившей цель.

— Бел-ле-ро-фонт!

Я опирался на крик, как на пьедестал. Потоком нектара и амброзии он вливался в меня, шибал в голову молодым вином. Даже почудилось: вот-вот за спиной распахнутся крылья — мои, не Пегасовы!

Струя пламени вернула меня к действительности. Хорошо еще, огонь обессилел, опал хлопьями сажи за десять локтей до Пегаса. Химера атаковала, лев разевал пасть, клокотал глоткой, готовясь извергнуть новую порцию убийственного жара. Пегас затанцевал: конь рвался в бой, вставал на дыбы, как если бы под копытами была твердая земля. Мне стоило труда придержать второе воплощение Агрия: