Книга Пешка бронзового века, страница 153 – ИМП

Куда ей идти? У неё больше не было ничего. Не было дома. Только эта пещера и эти двое — или трое? — что в ней жили, — и если старший решит иначе, у неё не останется вообще ничего. Она украдкой взглянула на место, где неподвижно лежал старший дух, — на его обросшее, даже в тусклом свете явно покрытое сединой лицо, на глаза, следившие за Седьмым с внимательностью, какой Сола прежде не замечала ни у одного человека, — и почувствовала, как по спине пробегает холодок, никак не связанный с прохладой пещеры.

Она не подошла ближе. Осталась сидеть в тени, наблюдая за разговором, которого не понимала, и боясь того, чьё присутствие внезапно сделало привычный ей мир куда более шатким, чем он казался ещё вчера.

* * *

Оставшись наедине с собственными мыслями — насколько вообще возможно быть наедине с мыслями, когда рядом безмолвно замер тот, чьё поведение он не мог до конца предсказать, — Квир позволил себе задуматься над ситуацией.

Аборигены не были гражданами Империи. Это был факт, очевидный любому, кто хоть немного разбирался в имперском праве, — планета явно не значилась ни в одном имперском реестре, местное население не подпадало ни под одну категорию защиты, положенную гражданам. Формально Седьмой не был обязан соблюдать по отношению к ним ничего из того, что заставляло его сдерживаться при виде ритуальной казни у пещеры, — тот самый мучительный конфликт протоколов, что держал его на месте, пока людей убивали у него на глазах, основывался целиком и полностью на ошибке классификации, унаследованной ещё с первых дней на планете, когда Система, не имея иных данных, отнесла местных к разряду «вероятное имперское население».

Квир решил не говорить ему об этом.

Не потому что хотел скрыть правду, а потому что боялся — по-настоящему боялся — того, что Седьмой, узнав об истинном статусе местных, воспримет это знание слишком буквально, слишком свободно, лишённый прежней сдерживающей рамки. Достаточно было одной строчки в обновлённой классификации, чтобы снять единственный барьер, до сих пор удерживавший Пешку от применения силы против аборигенов, — а что случится дальше, если этот барьер исчезнет у существа, чьё поведение и без того уже отклонилось от нормы, Квир предсказать не брался.

Он до сих пор не был до конца уверен в разумности Пешки как личности — не в смысле интеллекта, тот был очевиден, а в смысле того самого труднообъяснимого качества, что отличает человека от послушного, пусть и сложного, инструмента. И если это качество в Седьмом действительно начало прорастать — как подсказывали переданные логи с наблюдениями, с рассуждениями о боге, — то не было никакой гарантии, что прорастёт оно в нечто хорошее для этого мира.

Возможно, Квир расскажет ему об этом позже. Если понадобится. А до тех пор пусть Седьмой продолжает считать шурахов и прочее местное население кем-то, кого нужно щадить, — лучше уж это заблуждение, чем геноцид, устроенный из лучших побуждений тем, чьё представление о добре и зле всё ещё оставалось для Квира тёмным лесом.

Восприятие самой Пешки как вещи, впрочем, для него не изменилось. Даже сейчас, наблюдая проблески чего-то похожего на личность, Квир не готов был признать за этим большего, чем просто аномалию, требующую контроля, — инструмент, пусть и вышедший за пределы заводских настроек, но всё ещё остающийся инструментом, ответственность за который он нёс сам, лично, с того самого дня, когда впервые подписал документы о запуске программы.