Книга Пешка бронзового века, страница 144 – ИМП

— Держитесь рядом с нами, — сказал тогда Дарн, оглядывая двоих перепуганных подростков с той усталой, привычной теплотой, с какой смотрят на чужих детей, оставшихся без присмотра посреди беды. — Одним тут вам будет тяжко.

Квир не сразу принял эту доброту — слишком уж неуместной она казалась среди этого кошмара, среди чужих, равнодушных лиц пленников, каждый из которых был слишком поглощён собственным выживанием, чтобы делиться вниманием с кем-то ещё. Но Дарн и Илса, судя по всему, придерживались иного взгляда — взгляда, что с теплотой и пониманием смотрел на мир и те вещи, порой настолько ужасные, что этот мир принёс с собой.

Они многому научили Квира и Квин за те недели, что провели вместе в этом лагере. Как избегать пауков-надзирателей, не привлекая внимания, — двигаться размеренно, не суетиться, не смотреть им в глаза дольше мгновения. Как беречь силы, двигаясь ровно настолько, насколько требовалось, и ни больше.

Дарн показал, как устраиваться на ночлег в тени полуразрушенной стены так, чтобы холод бетона не вытягивал тепло из тела всю ночь напролёт, — маленькая хитрость, сберегавшая силы, о которой Квир прежде даже не задумывался. Илса, в свою очередь, взяла на себя заботу иного рода: следила, чтобы дети — а для неё они так навсегда и остались детьми, несмотря на то, что оба уже начинали превращаться в юношу и девушку, — доедали свою порцию сероватой жижи из сосков сороконожки до конца, сколько бы отвращения это ни вызывало, потому что каждая пропущенная капля означала на день ближе к тому состоянию, когда паук-селектор счёл бы тело слишком слабым и негодным для чего-то одного, но достаточно годным для чего-то иного, куда более скорого.

Илса рассказывала о доме, о детях, которых у неё когда-то было трое, — все погибли ещё в первые дни вторжения, при бомбардировке, оставившей после себя эти самые радиоактивные руины.

— Вот ты думаешь, почему я не плачу, молодой человек? Мне уже двести тридцать семь лет, между прочим, я вырастила прекрасных сына и трёх дочерей, воспитала двенадцать внуков и три десятка правнуков. Да, мне жаль, что моя жизнь закончится вот так, здесь, но я не за жизнь свою боюсь. Мне горько видеть, что те, кто только начал жить, здесь сейчас со мной. Неправильно это, не должно такого быть в природе, что эти твари творят. Чтоб их всех император и армия наша по космосу развеяли. Поверь мне, малыш, — обратилась она к Квиру, гладя того по голове. — Наступит время, и все эти чудовища сгинут в той дыре, откуда они повыползали. И, возможно, ты станешь тем, кто этих тварей туда загонит, — за моих детей, за моих внуков и правнуков, за всех тех, кто погиб и ещё погибнет от лап этих нелюдей, — она не плакала, рассказывая об этом. Просто говорила ровным, тихим голосом, будто давно пережила ту часть горя, что рвётся наружу слезами, оставив лишь только светлое и чистое в своей памяти.

Квин особенно тянулась к ней — садилась рядом по вечерам, когда серая пелена неба темнела ещё на полтона, и слушала истории о довоенном мире, о прошлом, когда ещё никто не знал и слова такого — «рарх»: о рынках, полных живых красок и запахов, о музыке, звучавшей на площадях по праздникам, о простых, обыденных вещах, которые здесь, сейчас, в загоне, казались почти сказочными. Илса гладила девочку по волосам тем же движением, каким, наверное, когда-то гладила своих собственных дочерей, и в эти минуты — Квир помнил это отчётливо — на лице сестры появлялось что-то похожее на подобие покоя, редкое и драгоценное посреди всего окружающего ужаса.