Книга Пешка бронзового века, страница 138 – ИМП

Самым же страшным было то, что жертвы до сих пор были ещё живы, когда в их внутренностях по воле шамана ковырялись мучители, — до самого последнего момента, когда те вздёргивали руки вверх, держа в них их сердца. Шаман же, взяв принесённое ему широкое глиняное блюдо, подошёл к воинам, и те сложили туда сердца пленников. Шаман снова повернулся к Седьмому и, сделав с десяток шагов навстречу, преклонил колено и положил блюдо на землю. Махнул рукой, и из строя шурахов к нему подбежал невысокий щуплый человек в лохмотьях с кожаным ошейником на горле. После чего шаман заговорил:

— Мой хозяин, шаман Вурдайлакх, приветствует тебя, сын неба. В знак нашей радости твоего появления прими в дар нашу жертву — это воины неправильных людей, пришедших за твоими дарами. Мы поймали их и дарим тебе их сердца. А также желаем твоему родичу здоровья, пусть боги помогут ему.

Человек, так же стоя на коленях, умолк, видимо ожидая ответа на речь шамана.

Сола не отвела взгляда, хотя каждая клеточка её тела молила не смотреть, закрыть глаза и уши. Что-то в глубине неё вынуждало смотреть, будто отвернуться сейчас означало бы разозлить шурахов, спровоцировать сделать с ней то же самое.

Перед глазами на миг всплыли лица — отца, братьев, она уже не могла с уверенностью сказать, чьи именно, память смешала их черты за годы, — и Сола до боли впилась ногтями в собственные ладони, чтобы не закричать, не броситься прочь, не выдать себя ничем, что могло бы быть прочитано как слабость перед лицом этих чудовищ.

Пролитая кровь впитывалась в песок, и на короткий миг Соле почудилось, что сам воздух пропитался медным, тяжёлым запахом, хотя расстояние было довольно велико, чтобы его действительно можно было ощутить. Никто из делегации не издал ни звука — ни ужаса, ни ликования, только та же низкая, монотонная напевная речь старика, сопровождавшая каждое движение клинка, да редкий стук удара клинка о рёбра.

Седьмой стоял неподвижно.

Он мог бы вмешаться. Скорость и сила были на его стороне, дистанция позволяла действовать. То, что происходило перед ним, было убийством — не абстрактным понятием из устава, а самым настоящим нарушением гражданского закона, того самого, что защищал любую жизнь от произвола, включая тот случай у водопада, когда сама Сола стала убийцей. Он фиксировал происходящее потоком, автоматически формируя запись для передачи в компетентные органы при первой возможности связи с Империей, — не потому что верил в справедливость и воздаяние или что кто-то когда-либо эту запись вообще увидит, а потому что не фиксировать значило бы позволить случившемуся исчезнуть бесследно.

Но фиксация — это одно. Действие — совсем другое.

Пешка не имел права на самовольное применение силы против имперских граждан, какими бы дикими и оторванными от метрополии они ни казались, — а Система, категоризировавшая аборигенов ещё в первые недели по шаблону «неизвестное, вероятно имперское, население», продолжала числить и шурахов, и их жертв где-то в этой же графе, несмотря на всё, что он успел узнать о мире Малки и Солы с тех пор. Вмешаться означало бы взять на себя решение, санкционировать которое мог только вышестоящий офицер или прямая угроза объекту защиты, — а прямой угрозы генералу в эти секунды не было.