Книга Воевода, страница 88 – Владимир Кощеев, Михаил Романов

Боярин Шереметьев несколько секунд смотрел на бумаги, осознавая, что ему фактически возвращают все, что он потерял за последние годы.

— Что я буду за это должен?

— Это – приданое, – будто не услышав собеседника, продолжил Нарышкин, выкладывая папку поверх прошлых подарков.

— А…

— Слушай меня внимательно, Женя, – объявил Виктор Сергеевич. – Твоя дочь одобрена императорской семьей в качестве невесты его высочества Ивана Дмитриевича. А невеста цесаревича не может выглядеть нищей. Поэтому ты принимаешь все, что здесь лежит. А взамен забываешь, что дочь у тебя есть. С этого момента ни слова, ни шага со стороны Шереметьевых в сторону Анастасии быть не должно. Можешь считать, что ты ее продал. За долги. Ясно?

— Ясно.

— Будешь вести себя правильно – и жить будешь хорошо, хлеб с маслицем кушать. Поведешь неправильно… – Нарышкин сделал красноречивую паузу. – Ну, думаю, сам понимаешь, не тот у нас император, чтобы его мнением пренебрегать.

Шереметьев понятливо кивнул. Даже если бы Виктор Сергеевич сказал, что его дочку продают турецкому султану в гарем, за такие бабки Евгений Олегович сам отвел бы ее в мечеть поменять веру.

— Когда придет договор? – услужливо спросил Шереметьев.

— Договор? – не понял Нарышкин.

— Ну да. Договор… – немного растерялся хозяин кабинета. – Брачный. Я же должен буду как глава рода его подписать.

Последнюю фразу он сказал полуутвердительно, потому что под взглядом Нарышкина ему и самому показалось, что он несет сущую околесицу.

Виктор Сергеевич громко рассмеялся.

— А ты затейник, Женя, – заявил боярин. – Кто ж тебе его покажет?

— Но как же?! – взволновался Шереметьев, не понимая, что его больше беспокоит – что он не сможет наложить лапу на договор с Романовыми или что неправильно оформленные документы могут лишить его таких денег. – Как же без брачного договора? Это же противоречит законам Российской империи…

— Император есть закон, – процедил Нарышкин, и Шереметьева распластало в его кресле. – И не тебе, паскуде, собственных детей не ценящей, его нарушать. Я понятно выражаюсь?

— Да… – тут же ответил Шереметьев, но ответ его больше походил на жалостливый писк.

— Вот и молодец, – поднимаясь на ноги, произнес Нарышкин. – Приятно иметь с тобой дело, Женя. Не заставляй меня думать иначе.

Когда Нарышкин вышел из его кабинета, боярин Шереметьев еще долго сидел, пялясь в пространство и укладывая в голове произошедшее. Потом быстренько перепроверил оставленные бумаги. Осознав, что вернули ему все без обмана, позвал прислугу.

— Где Настасья? Приведите ее ко мне, срочно, – привычно раздраженным и недовольным тоном приказал боярин.

— Простите, Евгений Олегович, Анастасии Евгеньевны нет дома.

— Как это нет?! – разозлился Шереметьев. – Время десятый час ночи!

Слуга сжался под взглядом своего господина и, поражаясь собственной храбрости, ответил:

— Боярышня съехала из особняка…

Шереметьев мгновенно вспомнил мнущуюся в дверях кабинета дочку, задающую какие-то идиотские вопросы в духе «папочка, ты меня любишь?». Что-то там еще она говорила, но боярин был занят, усиленно пытался свести концы с концами, чтобы не выглядеть совсем уж оборванцем в глазах соседей, и отправил дочку прочь.

— А если я совсем уйду? Навсегда?! – с горящими глазами спросила тогда Анастасия.