Книга Сквозь лед и пламя, страница 92 – Андрей Булычев

Лагерь раскинулся северо-восточнее города на равнине, у слияния рек Бормида и Танаро. Солдаты разбивали палатки, разводили костры, доставали с повозок артельные котлы. Лекари обихаживали раненых – промывали им раны, накладывали повязки, меняли корпию.

Кто-то из солдат помогал товарищам, иные просто сидели у огня в изнеможении.

Лыков, пристроившись рядом с Южаковым, молча помешивал в котле кашу. Раненое плечо и нога ныли, но Тихон не жаловался.

— Много наших полегло? – спросил он негромко.

Южаков ответил не сразу:

— Из роты – восемь человек. Трофимов, Щербак, Косой… из второго взвода один, из четвертого двое. Дюжину в лазарет увезли, небось видал, пока самого не выпустили. Ну и Елистрат из артели. Ему в последней атаке картечина прямо в сердце попала.

Лыков крякнул и, покачав головой, уставился в огонь. Подошёл Горшков, присел рядом на корточки.

— Слышали, братцы? – произнёс он негромко. – Фельдфебель Милушкин сказывал, что наши генералы с цесарцами опять бранятся. Суворов, говорят, на Меласа вновь ором кричал: вы почему, дескать, врага не преследовали?! Француз, мол, уходит, а вы на месте стоите!

— А что тот? – спросил Кузьма, поднеся к костру сучья.

— А что он? – Ефрейтор пожал плечами. – Покраснел как рак и молчит. И свита его тоже молчит. Чего им сказать?

— Казаки наши, говорят, хорошо французов гнали, – добавил Южаков. – Денисов со своими молодцами чуть ли не до самых гор их рубил. А сколько пленными пригнали. Если б не казаки, ушёл бы Моро подобру-поздорову. А так вон как – тысячи пленных, пушек под сорок штук захватили, ещё и знамёна.

— А цесарцы? – вставил Кузька.

— А цесарцы сзади тихонько шли. Подбирать трофеи, видать, примерялись.

— Эх, – вздохнул Капишников. – Им бы только крепости свои забрать. Мантую, Тортону… А нам что?

— А нам, похоже, опять в горы, – буркнул Лыков. – Слышал я, Швейцария впереди. Туда хотят нас погнать. А там ведь снежные Альпы, и скалы похлеще тех, что у Чевы.

Разговор угас сам собой. Усталость брала своё.

Ближе к концу августа по полкам полетел приказ: строиться для объявления высочайших милостей. Солдаты, ворча, натягивали мундиры, драили пуговицы песком, натирали суконкой. Строились долго – армия была большая, полки растянулись по всей равнине. Наконец из штабного шатра вышли генералы. Суворов появился лёгкой, пружинистой походкой, в своей неизменной белой рубашке и с мальтийским крестом. Рядом, так же неотлучно, держался великий князь Константин Павлович. Австрийские генералы традиционно выстроились с одной стороны, русские – с другой. Адъютант развернул свиток и начал громогласно зачитывать:

— За победу при Нови объявляется высочайшая благодарность всем чинам, в сражении участвовавшим!

Пауза. Строй русских войск грянул традиционное «ура». Австрийцы молчали.

— Наипаче же отличаются… – Адъютант перечислил полки, и среди них снова, как и после Треббии, прозвучал лейб-гвардии егерский. Лыков встрепенулся, забыв про больное плечо.

— Наш! Наш, братцы! Ура! – крикнул он, и его поддержали сотни голосов.

— …Полку жалуются пять орденов Святой Анны третьей степени для обер-офицеров и тридцать медалей для нижних чинов, – продолжал зачитывать свиток адъютант. – Кресты и медали именные…

Когда зачитали фамилии награждённых, в строю зашумели. Лыков своей не услышал, зато прозвучали имена артельных товарищей: Лошкарёва Нестора, Калюкина Елизара и Дорофеева Ильи.