Книга Сквозь лед и пламя, страница 2 – Андрей Булычев

— Сын, – подтвердил Алексей, – вместе в одном бою с ним были. У меня пара царапин, а у него вона как – штыковая.

— Да обошлось, ваше превосходительство, обошлось! – взмахнув обеими руками, воскликнул врач. – Дело молодое, мигом всё заживёт. Себя вспомните, как оно такое в двадцать лет.

— Это да, – хмыкнул Алексей, – что есть, то есть, в двадцать лет всё проще. Кровь горячая, любая рана сама затягивается.

— Ну вот и она, та самая палата, – ординатор остановился у аркады. – Третья, для тех, у кого ранения лёгкие, без гноя, и у кого серьёзного увечья нет. Мне поприсутствовать?

— Нет, не нужно, Павел Петрович, – покрутил головой Алексей. – Времени у меня совсем свободного нет, пять минут только, увижу сына и в путь. Вы ступайте себе по делам, я тут сам.

— Как скажете, ваше превосходительство, – склонился в почтительном поклоне ординатор. – Тогда я, с вашего разрешения, к раненым. Первый день после сражения, он ведь завсегда суетной, а не успеешь сразу как следует раны обиходить – потом только руки-ноги отрезать.

Палата располагалась в бывшей бальной зале палаццо. Под высокими расписными потолками с позолотой стояли в ряд простые деревянные койки, застеленные серым армейским сукном. В воздухе стояла тяжёлая смесь из запахов уксуса, засохшей крови и дорогого итальянского парфюма, въевшегося в стены. Огромные окна были распахнуты настежь, но свежий воздух едва справлялся с духотой. Солнечные лучи жаркого Миланского солнца падали на окровавленные бинты и медные тазы, выставленные прямо на мозаичный мраморный пол. Вместо изящной мебели только грубые табуреты с лекарскими склянками и корпией, а на стенах, рядом с фресками, изображавшими античных богов, висели запылённые мундиры и амуничные ремни.

Лазаретные служители в чистых холщовых рубахах старались не топать тяжёлыми сапогами по мрамору. Один осторожно поправлял подушки раненому капитану у самого входа, другой разносил на большом подносе воду, стараясь не звенеть оловянными кружками. В углу, под фреской, третий служитель аккуратно складывал на грубый табурет только что выстиранный драгунский мундир. Всё делалось споро; тишину нарушал лишь редкий скрип мебели, стон или тяжёлый вздох.

Егоров медленно шёл вдоль рядов, стараясь не стучать подошвами сапог по мрамору. Лазаретные служители притихли, провожая взглядом генеральскую фигуру. Алексей остановился у одной из коек, стоявшей под высоким сводчатым окном. На деревянной раме белел «кроватный ярлык»^[2] с размашистой писарской надписью: «Низовского мушкетёрского генерал-майора Барановского полка подпоручик Егоров». Рядом, на спинке кровати, висел офицерский мундир. Как видно, госпитальная прислуга ещё не успела обиходить казённое сукно – правый рукав его был грубо распорот от плеча и почти до самого локтя, а вокруг рваной дыры запеклась чёрная кровь. На табурете в изножье лежали офицерская шпага^[3] и помятая треуголка.

В госпитальной палате, где все лица от ран казались одинаково бледными, этот изорванный мундир с золотым ободком на офицерском горжете и кроватный ярлык были единственными знаками отличия.

Сын лежал навзничь, укрытый до груди. Правая рука его, плотно замотанная бинтами, покоилась поверх серого солдатского одеяла. Лицо подпоручика осунулось, но дыхание было ровным. Алексей замер, глядя на этот бледный и такой родной профиль. Немного постояв, он осторожно опустился на прикроватный табурет и замер. В палате было слышно только шарканье служителей в дальнем конце залы, стоны да тяжелое дыхание раненых. Алексей молча смотрел на Илью, не решаясь его коснуться.