Книга Дело чести, страница 7 – Андрей Булычев

Он еще раз усердно провел рукой по лицу и как ни в чем не бывало уставился на прилавок.

Лужин присмотрел платок из тонкой шерсти с алыми цветами и, для порядка поторговавшись, отсчитал положенную сумму.

— Ого! — присвистнул озабоченно Аникеев. — Да на эти деньги можно цельный бочонок вина взять!

— Иди ты со своим вином! — отмахнулся Лужин. — Только и мысли о хмельном. — Это для Дуни моей. Она у меня в плечах крепкая, статная — Царь-колокол! За такой бабой как за каменной стеной. Я в походах, а она и за хозяйку, и за мужика.

У лавки игрушечника Лужин выбрал резного коня с колёсиками на палке.

— А это вот для Ваньки, — сказал он подошедшему Соловьёву. — Обещал ему ещё на пять лет такого, да не сложилось. Будет за провиантскими складами на нём в атаку на крапиву ходить.

Вечером в расположении отделения ефрейтора Горшкова кипела работа. В углу Южаков кроил сыромятную кожу. Калюкин Елизар натирал нитки воском, превращая их в крепкую дратву. Родька методично постукивал молотком, выправляя пряжку. Рябой Лыков Тихон вместе с Дорофеевым и Шиповым пробовали новое шило, а Лошкарёв и Ткачёв, вытряхнув крошки из сухарных мешков, застирывали их в корыте, чтобы потом просушить на печи.

Под светильником, горевшим на стене, пристроились молодые — Кузьма Никитин и Наумка. Кузька, на чьём мундире поблёскивала Аннинская медаль, надраив награду суконкой, сосредоточенно мял в кулаках полосы нового холста, выбивая из ткани лишнюю жёсткость. Наумка же, достав купленный кусок мела, усердно растирал его в миске, готовясь чистить перевязь. Белая пыль тонким слоем оседала на его пальцах.

— Ты, Кузьма, медаль-то завтра лучше в ранец припрячь, — хохотнул товарищ, — а то поутру, ежели опять в город пойдём, от твоего сияния все девки у заставы ослепнут. И бросай уже портянки, что ли, не дело это кавалеру цельный час с обычным холстом возиться, словно новобранцу какому. Брось ты уже эти тряпки, завтра и в старых походишь. Простирнул маненько и ладно.

Кузька отложил одну полосу в сторону, взял другую и принялся так же усердно её выхаживать.

— Это да-а, медаль, она больше для чести и царёва смотра, её под дождь да пыль заставскую совать нечего, — степенно, словно хорошо послуживший ветеран, отозвался он. — Так что в ранец её и положу, целее будет. А эта тряпица, как ты говоришь, она для дела, чтоб ноги в пути не подвели. С гнилой портянкой далеко ведь не пройдёшь, будь ты хоть трижды прыткий кавалер. Полк, Наумка, он ведь не парадным блеском, а крепким шагом на марше живет. Ноги собьёшь — и в строю не удержишься, а без строя ты не герой уже, а обуза и груз для подводы.

— Ишь, герои, — Горшков негромко хмыкнул, проверяя пальцем свежий шов на мундире. — Всё верно, Кузьма, медаль — она больше для парада, а в походе тебя только ноги и выручат. Выхаживай холст на совесть, времени у нас до послезавтрашнего утра вдосталь. Чинитесь, братцы, не спеша. Хороший инструмент на торгу взяли, чего же он без дела-то будет лежать?

В нагретой печью и телами казарме стало уютно. Слышно было только, как с натужным хрустом проходит навощенная нить сквозь толстую кожу да глухо постукивает молоток. Пахло дёгтем, воском и пыльным мелом. Отделение обживалось на новом месте, пряча ярмарочные гостинцы на самое дно глубоких заплечников, поближе к свежему исподнему.