Книга Дело чести, страница 6 – Андрей Булычев

— Гляди, Сергей, — негромко произнёс Егоров, кивнув на серые, ветхие стены у подножия холма. — Это ж надо — в такой глуши, в какой-то Лифляндии, и когда-то такое учёное гнездо было. Студенты, профессора…

— Так поговаривают, ваше превосходительство, что государь-то наш вот-вот подпишет указ, и снова здесь всё закрутится, только по-нашему, по-российски, — отозвался Гусев, чуть тронув коня шпорами, чтобы поравняться с генералом. — Глядишь, к тому времени, как в отставку выйдем, можно будет и лекции послушать, али и самим даже почитать. Небось по части топографии, полевой медицины или естественной истории никакому профессору не уступим? Чай, егерский глаз после лесов да болот поострее любого ихнего микроскопа будет. А вообще, если серьёзно — слышал, что тут физику якобы сам Паррот^[2] зачнёт вести. А уж какой тут ботанический сад и аптекарский огород при немцах был — загляденье. Говорят, всё скоро восстановят.

— В отставку выйдем… — Егоров горько усмехнулся, глядя на пустые глазницы Домского собора. — Дожить бы до неё, Сергей. Нам пока не до неё и не до физики с Парротом.

Полк не стал задерживаться в тесных улочках центра и проследовал дальше. Вскоре городская черта осталась позади, и солдаты расположились на постое в выстроенных на окраине просторных казармах. Два дня отдыха пролетели незаметно. Люди отсыпались, стирали бельё, чинили изношенную амуницию. В первый же день, едва разместившись и немного приведя себя в порядок, Лыков, Южаков и ещё с полдюжины егерей, получив увольнительные, отправились на знаменитую Дерптскую ярмарку.

Огромное торжище шумело на площади перед ратушей. Лифляндские кожевенники разложили на прилавках сыромятные кожи и крепкие сапоги на «дубовой» подошве. Кожа была выделана так плотно, что звенела под ногтем, будто сухая доска. Лоточники, звеня колокольчиками, расхваливали товар из шейных коробов, предлагая: костяные гребни, медные пуговицы, иголки, шилья и бруски-оселки для правки ножей. У самых дошлых нашлись и куски мела, и белая глина — первый товар для солдата, желавшего к смотру отбелить засаленные ремни амуниции.

В стороне, у края площади, где пахло гуще, выстроились телеги. Там из огромных бочек продавали на розлив дёготь и колёсную мазь, черпая тягучую жижу длинными ковшами прямо в посуду покупателей. В воздухе плыл аромат свежего хлеба, копчёной рыбы и можжевелового дыма от костров, где пекли ячменные лепёшки.

Фельдфебель Лужин прохаживался вдоль рядов и задержался у лавки с женской галантереей, где среди пёстрых лент и кружев висели тяжёлые шали. Рядом тут же пристроился Аникеев.

— Фёдор Евграфович, уж не для себя ли обновку приглядываешь? — хитро прищурившись, пошутил друг. — Может, сарафан присмотреть? К твоим-то усам в самый раз будет.

— Я тебе, Борька, сейчас такие «кружева» шомполом навешаю, что тошно будет, — незлобиво проворчал Лужин. — Иди лучше свою рожу отчисть, где сажей так замарался? А то от тебя как от варнака все торговки попрятались.

Аникеев озадаченно хмыкнул и машинально потер щеку заскорузлой ладонью.

— Сажей? — Он недоверчиво глянул на свои пальцы. — А-а… это я, видать, когда у лепешечника через воз протискивался, об котел мазнулся. Да и пусть прячутся, Евграфович! Мне с ними, чай, детей не крестить. Зато, глядишь, за такого разбойника и цену не заломят — побоятся.