Книга Дело чести, страница 143 – Андрей Булычев

Из выпуска печи струился густой маслянистый дух. Расплавленная бронза — ослепительно-белая, прозрачная по краям — медленно, величавой струёй текла по каменному жёлобу и уходила вниз, в глубокую литейную опоку, врываясь в глиняную форму с утробным шипением.

Из тёмной глубины ямы багровым отсветом полыхнуло вверх, и отлетевшие в сторону редкие сизые искры заставили двух мастеровых разом отступить, прикрывая глаза толстыми валяными рукавицами.

— Выдержит ли форма, Степан Ильич? — спросил Бочарова Кулгунин, кивнув на глиняный монолит, который уже начал дымиться по краям.

— Обязана выстоять, Олег Николаевич, — не оборачиваясь, глухо отозвался тот. — Фомич её два дня назад со всем тщанием лично сушил, покуда последняя сырость не вышла. Ежели хоть капля подвальной влаги в форме затаилась — быть беде. Расплав вмиг вскипит, и литейную разнесёт вдребезги. А уж старик-то за этим строго глядит, у него уж на сырость ухо чуткое.

Наконец металл до краёв заполнил литейную форму. Жердев зыкнул на подручных, верхний жёлоб ходко оттащили в сторону, и огненный поток иссяк, лишь редкие тяжёлые капли стекали со скосов, застывая на лету тёмными окалинами. Подсобные, споро взявшись за лопаты, принялись засыпать яму сухим речным песком. Только теперь старый литейщик отложил в сторону своё правило. Тяжело дыша, он подошел ближе к господам, утирая засаленным рукавом потный лоб и пряча ухмылку в усы.

— Ну, с богом, ваше превосходительство, дело сделано. — Фомич степенно поклонился генералу. — Новообращённому стволу теперь предстоит остывать несколько дней, в самой глубине, без сквозняков и спешки.

— А сердечника внутри, стало быть, ныне и вовсе не ставишь? — спросил Егоров, приглядываясь к засыпаемой песком горловине отливки.

— Никаких сердечников, ваше превосходительство, от лукавого это, — качнул головой Жердев, и в голосе его проступила твёрдость знающего мастера. — Старый способ с песчаным стержнем только лишь медь переводит: внутри канала ведь вечно раковины да пузыри выходят, оттого и стволы на полигонных испытаниях рвутся. Мы же льём чушкой — глухим, сплошным наливом. Пущай сначала металла уйдёт больше, зато и бронза осядет плотно, без единого зазора. А канал мы потом с дула чистым сверлом выбираем, Степан Ильич станки добрые сработал — грех жаловаться. Под каждый ваш заказ, Алексей Петрович, своя форма надобна: для пушки длинноствольной — заготовка ладится тонкая, стройная. Для короткоствольной гаубицы… как уж вы её там прозвали — «ворчун»? Я про ту, что на манер французской, — там отливка гораздо короче выйдет, зато и потолще в казне. Ну а под переносные мортирки-гренадомёты, что вы для пехоты просили, и вовсе глухие приземистые трубы скоро лить станем. Их сверлить — особым сверлом; стволы-то сами по себе в длине малые, зато и крепость стенок знатная надобна, дабы силу пороха выдержать.

Алексей удовлетворённо кивнул. Три этих типа орудий — дальнобойная пушка на облегчённом разборном лафете для быстрого маневра и прямого боя, короткоствольная гаубица для разрывных гранат и навесного огня, и переносные пехотные мортирки — должны были составить основу его будущей высокоподвижной артиллерии. Эта первая егорьевская трёхфунтовка, судя по наливу, обещала выйти ничуть не хуже лучших образцов из Санкт-Петербургского арсенала. Только вот кроме перемещения на поле боя вручную полковыми артиллеристами, её по замыслу можно было и перевозить вьюками на конях и мулах, в том числе и в горах. Это же касалось и гаубицы. А вот мортирка-гренадомёт должна была вообще стать оружием стрелковых рот.