Книга Искажение, страница 44 – Евгений Сладков

Говорят, в древности существовали люди, любящие рисовать всякие-разные геометрические фигуры. Название у фигур ещё интересное было — на «граммы» заканчивалось: пентаграммы, гексаграммы и прочие. Людей же этих отчего-то не любили и всячески запрещали.

В районе моего солнечного сплетения, располагалась едва заметная бледно-розовая сколько-то-грамма с неразборчивым множеством символов-рун внутри себя… Причём рун, незнакомых мне. Себя-то уже успел причислить к знатокам этой практики. Но зря. Похоже, что им я являлся исключительно в отношении того алфавита, что существовал внутри Аномалии под Академией. Мир однозначно гораздо больше и шире того, что каждый из людей себе придумывает.

Лаврия, пока я силился рассмотреть, что же там такое на мне «нарисовано», уже успела явить своё Воплощение. Им, как и у старшего Иатрия, тоже оказался Посох, но только много короче. Так что, скорее даже не он, а самый что ни на есть Жезл. Первый из Жезлов живьём — ранее ещё ни у кого не видел Воплощений этого вида. Как и Посохи, их относят первоначально к универсальному типу, а уже после определения дарованных навыков выносят окончательный вердикт — защитный или атакующий. Первые, соответственно, уходят на путь Поддержки, а вторые становятся могучей и грозной ударной силой человечества в борьбе со Зверями.

Длиной всего лишь около полуметра, а всё равно Воплощению удалось вогнать меня в некоторый ступор своим внешним видом. Почему-то при взгляде на Лаврию мне казалось, что в ней есть что-то змеиное, ядовитое. С одной стороны, подтверждение тому мне явили, а вот с другой… Не всё так просто.

Древко Жезла выглядело тонким, хрупким. Но и здесь обман. Материал его воспринимался как настоящая кость, будто кто-то взял да вырвал хребет из змеи, позабыв остатки кожи-чешуи её очистить… Нет, крови и плоти на нём не было, но вот редкие оставшиеся жёлто-зелёные чешуйки очень походили на застывшие капли того света, коим вспыхивали глаза девушки. Даже не походили — они им и стали!

Или нет?

Ведь эти капли оказались тем, что убивало ту змеиную однозначность образа Лаврии. Всё древко Воплощения оплеталось побегами. Тонкие, изящные, почти прозрачные стебли, будто сотканные из полумрака и усеянные теми самыми каплями. Тёмно-багряные у самого основания Жезла, переходящие вверху в полупрозрачную белизну. Словно они испарялись в воздухе, сливались с костяным древком.

Сливались, чтобы на самой вершине распуститься невероятной красоты цветком.

Никогда и ничего подобного не видел. Ни в приятных снах, ни в жутких кошмарах, ни в буйных фантазиях… И, вероятно, не увижу.

Лепестки цветка, тонкие и почти прозрачные у краёв, как и стебли, были сотканы из того же полумрака. Цвет — насыщенный ало-багряный, с отливом, напоминающим застывшую кровь под закатным светом. У самого основания лепестки темнели, переходя в почти чёрный оттенок, словно впитав всю тень уходящего дня, а их поверхность покрывала редкая сеть прожилок. Едва заметная, тускло мерцающая золотисто-изумрудным… Тем же цветом, что и глаза хозяйки Воплощения. Самые края лепестков слегка завивались, стремясь обернуться внутрь, скрыть что-то тайное, священное в самом своём центре-сердце. Хотел бы заглянуть в него, но, увы, из моего положения сделать это не представлялось возможным.