Книга В аду нам не рады, страница 46 – Сергей Жарковский

— Вяткин, не знаю.

— Я поспрашивал в поликлинике у терапевтов. Он на «девяносто первой» заместитель начальника санчасти. Врач-срочник, лейтенант. После института, двухгодичник. Гусь, в июне призван.

— Дальше.

— Прошина туда позвонила. Поговорила с этим Вяткиным — под запись. Это он психолога и вызывает, и про всадника без головы — это тоже от него. Никаких подробностей, но он пугает угрозой массового психоза солдатского состава. Пугает паникой, потерей управления. Бунт в перспективе, но это я домысливаю. И, главное, шеф, официально всё это у него, понимаете. Возникает вопрос. Не перевернулась ли на «девяносто первой» цисцерна спирту.

— Да уж... — сказал Житкур. — Как он там вообще до секретной связи живым дошёл, почему особист подписался рядом с ним.

— Именно! Никто не заткнул гражданского лейтенантишку. Дали на звонок Прошиной ответить. Что им там, на «девяносто первой», — погоны всем жмут? Этому Симакову конкретно?

— Да. Я понял.

— Что-то там случилось, шеф. По нашей линии. О чём и сигнализирую, убежав с дежурства по охране оральных выделений доблестных советских туберкулёзников. Рискуя блестящей карьерой фельдшера, между прочим.

— Прошина по Симакову этому что-то сказала сопроводительное?

— Есть записка от неё, доставил солдатик. Подполковник, заместитель начальника Особого отдела части полковника Со... Собы̀й. Как склоняется — Собыя? Собого? Особист Собы̀й, это серьёзно, шеф?

— Полковник Со̀бый. Есть такой. Давайте дальше, Валя. Симаков.

— Карьерист, уставник, умён. Жена, бездетен. Служит тут одиннадцать лет, прочат Академию. С будущим человек. Но вот — это донесение и подписал, и отправил, все дела. Сумасшедшей смелости человек, как я понимаю. Что-то там стряслось необычное, шеф.

— Так. Ещё что-то есть у вас, Валентин?

— Погодные условия, шеф. Обязательно обратите внимание, если ещё на двор не ходили. Доехать с утра никто никуда не может. Все воют. У Павлова юбилей, а он в штабе застрял. Выгнали технику, героически преодолевают. Утренний мотовоз не выходил в связи с массовым падежом на «Бетонке», авария автобуса. Мазуркин приказал всё отставить, гонят технику. Также хочу обратить внимание, что сегодня суббота, шеф. Так что закупорено и естественным образом. Обратили?

— Обратил. Всё?

— Я возьму книжечку почитать?

— Только из тех, что лежат на кухне, на подоконнике. С полок, из комнаты — запрещаю.

— Шеф, я же в целости и сохранности...

— Запрещаю, Валя.

— Да у вас там, на кухне, одна наша фантастика! Читано-перечитано! А я бы папочку с переводами какую, а? Я только дома!

— Особенно папки я и запрещаю. Отбой.

— Вы, шеф, не заботитесь о своих секретных агентах должным образом, вот что я вам скажу! Почитать ничего нельзя! Это же развитие агентурной мысли!

— На выходных приходите и читайте. Выносить запрещено. Всё, Валентин, спасибо, отбой.

Житкур воткнул трубку в аппарат, отпустил клавишу. Он знал, что надо срочно действовать, — не пустой это сигнал, наш это сигнал, его-то мы ждём уже два года, а Андрей Витальевич не дождался, — он, Житкур, знал, как надо сейчас действовать, но до начала, до старта, до команды самому себе ему нужна была минутка, минутка в тишине. Причём он отдавал себе отчёт, что конкретно здесь, в этом, он копирует зверски раздражавшую его в своё время манеру Андрея Витальевича минутку помедлить. Но что же в этом плохого? Не рабское же копирование, а использование успешных методик наставника... Андрей Витальевич сейчас вообще свободно мог не «в ружьё» кинуться, а расстегнулся бы до ширинки да самовар поставил, и полчаса дул бы чай, разговаривая со мной о чём угодно, но не о предстоящем изыскании. Никуда бы не звонил, сломя голову, никуда бы не бежал... А я бы злился и подпрыгивал на стуле, не смея вякнуть... Да, это его словечко — «изыскание». «Отдыхаем, сидим, не бесимся. А потом неторопливо начинаем спускаться с горы на изыскание».