Книга В аду нам не рады, страница 105 – Сергей Жарковский

В умывальнике, любуясь собой в прекрасном мире отражения «бельведера», по мнению Мавра безопасно было покурить, здесь было не так жарко к тому же. Стащили респираторы, закурили. Мавр осторожно повернул кран умывальника. В раковину потекла вода.

— Что думаешь, бампер^[67]? «Времянка»? — спросил Мавр, прикрывая кран.

— Похоже, Валер. Очень мне напряжно. Знаешь же, меня «времянки» парят... Войти-то вошли, а вот назад... Куда? В какой год?

— Ай, не гони. Со мной любой «назад» — куда надо будет. — Мавр поплевал в ладонь, притушил окурок и спрятал его в специальный карман. — Надо доосмотреть этаж, открыть закрытое. В палатах же вроде ничего?

— По-моему, ничего, — сказал Гриня. — Кровати разобраны, спали люди, укрывшись. Тут всё было быстро. Как и везде.

— Как везде в госпитале, — поправил Мавр. — Блин, куда же они все растворились, а, Платонихин? Ну хоть бы один труп, не так было бы непонятно... Х** с ним. Что в сортире-то? О! Заперто — оттуда. Намордники на морду, бампер.

Дверь в клозет, натурально, была заперта изнутри. Щеколда была слабая, дверь люфтила. Мавр отодвинул Гриню, примерился, что-то прошептал и мягко потянул дверь за ручку. Ручка была крепкая, Мавр вообще был человек каменной жилы, щеколда сразу как лопнула, но Мавр был ещё и быстрым, как Брус Ли, и он сдемпфировал освободившийся ход, и открыл дверь осторожно.

Из клозета понесло вонью, даже респиратор не спасал.

— Фу-у-у, — сказал Мавр. — Полный толчок поносу. Кого-то прямо на толчке накрыло, ты понял? Вот приехало-повезло человеку, сука! Вот судьба!

Форточка на замазанном белой краской окне была открыта, шевелила в раме на ноябрьском тёплом ветерке ноябрьской промытой тёмно-зелёной листвой старая акация, кусок фонарного столба торчал уныло сбоку. Ничего в сортире не было, кроме двух больничных шлёпок перед унитазом, примятых ступнями сидевшего, глубокой лужи свежего дерьма в унитазе, газеты «Красное знамя» и переполненной микроскопическими окурками стеклянной майонезной баночки на подоконнике. Мавр закрыл дверь плотно.

— Обычное г**но, не проросло даже, — сказал он серьёзно. — Бачок течёт немного. Да, «времянка», как есть. Я таких локалей навалом видал, но маленьких, а эта прямо во весь этаж. Эльдорадо, сука! Не, Гриня, давай ещё покурим. — Он спустил респиратор на грудь. — Но ты смотри, какая судьба у этого... У нас на «одиннадцатой» старшие одного гада приговорили, в восемьдесят пятом, — сказал он, затягиваясь каждые два слова. — Мало, что активист, ещё и крыса оказался. — Он задумался. — Кадык пацаны ему шилом пробили, когда он на очке сидел, гадил. Всё, вроде, нормально. А пахан, когда узнал, очень был недоволен. Сказал: только самый поганый мент не даст человеку, какой бы он ни был падла, облегчиться перед смертью. А пику вогнал пахана лепший кореш, прикинь. И пахан его отодвинул от себя за это, руку перестал подавать... А тут видишь, что. Сел вечерком похезать какой-то солдатик... И только куча от него осталась. В очке. Эх! Что молчишь, Гриня?

Платонихин движением бровей заменил «пожал плечами».

— Зона, зона, зона-зона риска, зона риска, зона риска... Я ведь тоже тогда чуть в сортире не оказался, — сказал Мавр, закуривая новую и пряча окурок в карман. — На двор сходил, называется, до ветру, блядь. Сижу, короче, чифирю, крюки мотаю^[68], телик работает, «Взгляд» хуя**т, — и вдруг меня на серево пробивает. Чаю хлебнул — и скрутило живот, понял. В чунях, в шубе на трусы, — выскочил, и напрямик, через сугробы, к сортиру, как Матросов. Только за ручку взялся — кольца полыхнули. Небо, главное, чистое было, ты помнишь ведь? Моро-оз, звё-ёзды, вся х***я, месяц такой светит, Пушкин, бля, — и вдруг эти кольца. У тебя кольца были?