Книга В аду нам не рады, страница 104 – Сергей Жарковский

— Надо покурить бы, — сказал Мавр. — Эх. Ну, ладно. Потерпим. Коридор, короче, в оба конца, Гриня. Давай, я «рискну», и кенгуруй потихоньку.

Гриня поднялся, отступил за Мавра. Мавр вытянул за кончик бинта из нагрудного кармана куртки малую «риску», с гайкой-«алтынчиком», встал на колено, чтобы понадёжней, и пустил «риску» по-над полом. «Риска» прошла отлично. Мавр покусал губы, прикидывая. Достал обычную «риску», поднялся на ноги, огляделся и бросил по центру коридора, проверяя воздух.

— Чисто. Но всё равно напряжно, Валер, — сказал Гриня.

— Напряжно, не напряжно... вперёд давай. Кенгуруй коридор. Двери в палаты открывай сразу, токи проверяй. Батареи топят тут что ли, в натуре, не понял?

— Вода в них течёт, сказал же сразу.

— Я понял тебя. Ладно. Вперёд.

Гриня тихо, умело, на пятках, пошёл вперёд. Мимо белых больничных столиков и стульев, стоящих вдоль стен, мимо кашпо и железных полочек на стенах с живыми цветами... Мавр, не мигая, смотрел, как он движется. Стоп.

— Табань!

Гриня остановился.

— Цветки на этих х****х, на стенах. Осмотрись.

Гриня, бывший как раз на треверзе цветочной полочки из железных решёточек двумя углами, крашеных под берёзоньку, повернулся к полочке лицом и попомавал на неё руками.

— Вообще ни одного тока, Валера, — сказал он.

— Я про цветы. Что там за герань херова?

— Вообще не е**. Не разбираюсь.

— Ты тупой? Ну они не странные там какие-то? Неизвестной природы е****ой? Ромашки там с колючками, нет?

— Вроде нет. Вроде зелёные. Живые. Наши. Алоэ вижу, как у бабушки. Или коланхоэ? Не е**, короче, Мавр. Живые обычные цветы на вид, короче.

— Ладно, двери проверяй, в палаты не заходи. Работай коридор. Я сортир гляну и... — Мавр прочитал табличку на двери напротив сортира. — Бельевую.

Беглый осмотр этажа занял у них полтора часа: пройти, «освоить» коридор взад-вперёд по паре раз каждому, заглядывая в открытые двери, не трогая запертые, не входя никуда — только двух-трёхразовый проход из торца в торец с визуальным осмотром. Если бы не ярко-неоново горящие внутренним светом неизвестной природы окна, вазы, графины, настольное стекло на посту дежурной сестры — обычная больница, обычное отделение, только пусто. Нормальный больничный запах, усиливающийся у сортиров. Горячие батареи (проверили без прикосновения, на ток). Не считая стекла, ништяков — на первый взгляд, без провокации поведения, — было: керамическая поясная тощая коричневая ваза с двумя или тремя стеблями сухого камыша, стоящая среди разнообразных горшков с разнообразными растениями «живой стены» в столовой в центре этажа; торчащие вертикально на одном из колец раскрытые ножницы на полу у столика со стопкой чистых полотенец (видимо, выпали у кого-то из рук, когда Зона уронила на госпиталь причитающиеся ему «быстрые кольца», да так и остались); большое зеркало в умывальнике перед ближним сортиром.

Ваза была сухой, не крученной и безопасной для изъятия (её держал на предохранителе камыш) «семьдесят седьмой», страшно подумать, какой ёмкости. Ножницы были обычной, но высоко ценимой учёными «встанькой», а зеркало — «бельведером», причём огромным, во всю зеркальную площадь, ни Мавр, ни Гриня «бельведера» такого размера ещё не видывали. Один этот «бельведер» окупал выход процентов на тысячу, со всеми тяготами его и лишениями. «Это — с собой», — сказал Мавр.