Книга Любовь и годы. Вдали от Родины, страница 108 – Марина Павловская

За столом было шумно и весело. Много ели, пили вино и шведский горячий грог, который дали попробовать Линде, провозглашали тосты, вспоминали смешные семейные истории. Хозяйка, по-новому причесанная, помолодевшая, с удовольствием взирала на собравшуюся за одним столом семью. Аннет была на редкость спокойна и даже, когда подняли бокалы за Леона, поблагодарила всех и выпила глоток шампанского. Все обменялись подарками, и Линда была тронута тем нежным вниманием, которое царило в этой семье. Линде преподнесли два томика шведского поэта и писателя Свантесона и сувенир – очаровательного плюшевого котенка.

На жаркое подали индейку. Потом пели протяжные шведские песни, и Линда старалась тоже подтягивать. Ей было удивительно хорошо. Как непохож был этот тесный дружный дом на просторный особняк Зибертов с его холодной изысканностью. Старик Менсваль, попыхивая новой трубкой, посмеивался в седые усы и мягко подтрунивал над дочерьми и зятем. Говорили по-шведски. Линда уже чувствовала себя свободно в шведской речи и поддерживала разговор. Рядом с ней сидел Дэвид Ольсен, довольно серьезный на вид мужчина. Но он вежливо ухаживал за своей молодой соседкой, подливал ей вина и расспрашивал о Германии. Линда отвечала что-то о Лейпциге, а Мария, вздохнув, сказала:

— В молодости я мечтала побывать в Германии, посмотреть Берлин, Дрезден, Мюнхен. Мне казалось тогда – это великая страна, великая нация.

— А теперь? – невольно спросила Линда.

— А теперь… боюсь.

Воцарилось молчание.

— Да, страшно,- прошептала Аннет.- Доносы, погромы, обыски…

— Радуйся, что ты благополучно унесла ноги,- мрачно произнес Ольсен.

— Да, Дэвид. Женщины там обязаны состоять в Союзе немецких женщин, а молодежь – в гитлерюгенде. Люди опасаются друг друга, боятся, чтобы их не обвинили в расовой неполноценности или в общении с евреем.

— Боже мой! – ахнула мать, и все заговорили, заспорили. Г-н Менсваль спросил, не слышали ли, как в порту на торговом норвежском судне обнаружили двух поляков, бежавших из лагеря.

— Откуда же в лагерях поляки? – простодушно спросила хозяйка.

— Сколько угодно, мать. По всей Германии сотни концлагерей. Поляки, словаки, русские. А кто же работает в каменоломнях, в шахтах?

— У нас в Лейпциге на каждой ферме восточные рабочие,- сказала Линда.- Фермеры покупают их, как скот, а молодых девушек превращают в рабынь, в своих любовниц.

— Какая дикость! – проворчал Ольсен.- И это двадцатый век, Европа.

— Да, Европа… Я сейчас расскажу вам,- заговорила Линда.- Я расскажу… Я видела пленных девочек, русских, полячек и чешек, видела, как с ними обращаются. Одна из них жила в доме, где я часто бывала. Ее звали Зося.

Линда начала рассказывать. Ее слушали с волнением. Потом она не смогла найти нужных шведских слов и перешла на немецкий. Аннет переводила ее речь.

— И это люди, которые считают себя культурной нацией,- покачал головой г-н Менсваль.- А как вы сами, барышня, к этому относитесь?

— Стыдно. Стыдно и страшно.

— «Насилие – это выражение свободы арийского духа»,- буркнул Ольсен.- Так сказал фюрер, и этими цитатами в Германии воспитывается молодежь.

— Сколько зверств! – воскликнула Мария.- Но ведь должна же быть расплата за все. Прости, Анни. Я не про Леона.

— Я понимаю, Мари,- кивнула сестра.- Знаете, я часто думаю, может, он в плен попал.