Книга Имя Твоё, страница 89 – Ася Богданович

Она приподнялась на кровати, и её взгляд — растерянный, ещё сонный, но уже цепкий, быстро скользнул по комнате, будто она пыталась понять, где находится и как здесь оказалась, а потом вновь остановился на моей спине. Только тогда глаза опустились, и в этой простой, сломанной позе читалось сразу столько всего: смущение после ночной близости и внезапное, леденящее осознание того, что с первыми лучами солнца всё вдруг стало сложным.

Признаться, я и сам не знал, как теперь себя вести. Слова застревали где-то под рёбрами, не находя выхода. Наверное, следовало что-то сказать — что-то правильное, тёплое, что сгладило бы этот утренний холод, — но она опередила меня:

— Меньше всего на свете я хотела бы увидеть этот мундир утром, — выдохнула она.

— Другого у меня нет, — отрезал я, не отрывая глаз от её отражения в зеркале. Выдержав паузу, добавил: — А ты бы какой хотела? С красными звёздами?

— Чтобы его носить, за него надо было воевать, — холодно ответила она.

Я глубоко вдохнул, повернувшись к ней всем корпусом. Душа и без того была вывернута наизнанку, но я отчаянно цеплялся за вчерашнее, не желая его предавать. В скупом свете из окна наши взгляды наконец встретились.

— Скажи мне честно. Ты пожалела? — спросил я, облокотившись о стол в спальне.

Выражение её лица смягчилось. Она растерялась — это было заметно — и явно не хотела, чтобы я так подумал.

— Нет... — выдохнула она.

На моём лице застыла едва уловимая усмешка. Я наблюдал за ней. Ирина рванулась было подняться, но вдруг замерла, почувствовав на себе мой взгляд и собственную наготу. По лицу промелькнула досада.

Я молча протянул ей одежду.

Она опустила глаза — длинные ресницы дрогнули, словно ей было стыдно за сам факт того, что она оказалась в такой унизительной зависимости.

— Откуда взялась моя одежда? — спросила Ирина, всё ещё не поднимая взгляда. В её голосе сквозило смущение, почти детское.

— Дениц принёс, — спокойно ответил я.

— Дениц? — Ирина удивлённо вскинула брови, и в этом движении мелькнуло что-то похожее на брезгливость.

— Да, тот самый, который ударил тебя, когда ты упала.

— У тебя, — отрезала она, чеканя каждую слово, — чудесные друзья в этом лагере.

— Он приносил извинения. Он не мог поступить иначе тогда, — сказал я, стараясь оправдать его, хотя в глубине души понимал, как жалко звучат мои слова.

— У немцев всегда найдутся оправдания, — холодно заметила Ирина.

— Хочешь, я тоже ему врежу? — усмехнулся я, надеясь разрядить разговор дешёвой бравадой.

— Не хочу, — тихо сказала она, наконец поднимая глаза. — Жестокость не лечит жестокость.

Мне ничего не оставалось, кроме как развернуться и выйти, тихо притворив за собой дверь.

И почти сразу из-за тонкой дощатой перегородки донеслось настойчивое, сухое шуршание грубой ткани. Когда Ирина вышла из спальни, то опустилась на стул у голой, выбеленной стены. Её пальцы, дрожавшие от сдавленной бури, что клокотала где-то глубоко внутри, схватились за грубые кожаные шнурки ботинок. Она не завязывала их — нет, она яростно, нервно набрасывала петли.

— Можно узнать, куда ты собралась? — спросил я, уже не в силах выносить это тягостное молчание и её смятение. В горле пересохло, но я старался говорить ровно.

— На работы. Куда же ещё? — ответила Ирина, не отрывая взгляда от ботинок. Пальцы её всё ещё нервно теребили шнурки, хотя те уже давно были затянуты.