Книга Имя Твоё, страница 85 – Ася Богданович

Красномордый громко рассмеялся — раскатисто и самодовольно.

Время замедлилось. Без единого слова, одним резким движением, я выдернул из-за спины пистолет и приставил дуло к его виску. Холодная сталь вдавилась в его жирную кожу.

— Я сделаю это быстро, — мой голос звучал тихо и абсолютно ровно. — Ты даже ничего не успеешь почувствовать. Отправишься в эвакуацию прямо на небо. Ещё раз прикоснёшься к ней — пристрелю, даже глазом не моргну. В этом, я думаю, ты мне поверишь.

Маузер окаменел. Из его глаз, ещё секунду назад горевших тупым злорадством, ушло всё, остался только голый, не прикрытый ничем страх. Я видел, как по левому виску, прямо под прижатым к коже дулом, медленно поползла тяжёлая капля пота. Он не дышал.

Я улыбнулся — холодно, одними губами, — и резко опустил пистолет. Развернулся. Не оглядываясь, не замедляя шага, вышел вон и с силой захлопнул за собой дверь — так, что стёкла жалобно звякнули.

На улице стояла Ирина, обхватив себя руками, съёжившись от пронизывающего холода в одном своём дурацком, шёлковом платье. Она совсем замёрзла.

— Пошли, — кивнул я ей и зашагал быстро, почти бегом, потому что отдать ей свою шинель, было равносильно подписанию смертного приговора нам обоим.

И вдруг я ощутил: её пальцы — ледяные и тонкие— вцепились в мой рукав. А потом нашли мою руку и сжали. Крепко. Отчаянно. Словно боялись потерять меня в этой чёрной, непроглядной тьме. Я сжал в ответ — так же сильно, не отпуская. И мы пошли дальше. Сквозь густую, тяжёлую темноту, по нетронутому, девственно-чистому снегу. Туда, где нас никто не мог увидеть.

Но вот впереди показались жёлтые пятна фонарей и угловатые силуэты постовых. Свет резал глаза, делая нас видимыми.

— Ирина, отпусти. Впереди постовые, — я попытался высвободить руку, но её хватка была отчаянной, почти судорожной. — Ирина, надо отпустить.

Она тяжело, прерывисто дышала, и лишь через несколько секунд её пальцы постепенно, против воли, разжались. Она шла за мной, опустив голову, на расстоянии шага, как положено. Мы поднялись на крыльцо, я нервными руками отпер дверь ключом, и мы почти ввалились внутрь.

Я щёлкнул замком изнутри, повернув ключ дважды. Мир снаружи остался за толстой дверью. Без лишних слов я указал ей в сторону ванной.

— Быстро под горячий душ и закутайся.

И тут до меня дошло — её одежда осталась в бараке. Всё, что у неё было, — это то жалкое шёлковое платье. Я нашёл свой старый, но тёплый халат из толстой фланели и протянул ей через приоткрытую дверь.

Долго стоял звук льющейся воды, под которой она, очевидно, пыталась смыть всю ту порочную грязь, что выпала на её долю. Из-за меня.

Ирина вышла, закутанная в мой огромный халат. Молча села на диван, съёжившись. Я отыскал пару толстых шерстяных носков — армейских, грубых. Она натянула их на ледяные ноги. Печка, которую я растопил на полную, гудела, наполняя комнату сухим жаром, но её дрожь не утихала.

— Выпей ещё вина, — сказал я, наполняя стакан. — И поешь.

Ирина взяла стакан, пальцы всё ещё белые от холода.

— Вина выпью. А есть… не могу.

Её голос был тихим и хриплым.

— Хорошо, — сказал я, отставляя тарелку.

Её голос прозвучал в тишине комнаты как глухой колокольчик, который испортился от ржавчины.

— Что теперь будет?

Я повернулся к ней, оторвав взгляд от огня в печке.