Книга Имя Твоё, страница 69 – Ася Богданович

«Наши сотрудники — евреи, коммунисты, пленные русские, поляки и чехи, прошедшие через пытки, — ответил я, глядя поверх его головы. — Вряд ли мой боевой настрой улучшит их работоспособность».

Мильх сморщил тонкие губы. «Я составлю о вас характеристику, соответствующую реальности», — сказал он отчётливо, делая пометку в блокноте. Было ясно, что он ничего писать не будет.

Вечером Мильх ужинал у Гаудера. Были приглашены несколько офицеров и я, разумеется, тоже. Стол в конце октября 1944 года разительно отличался от прежних пиров: бобы, мясная подлива сомнительного происхождения, несколько кусков сыра, чёрствые булочки и три бутылки рейнского — последние следы былого благополучия. Мы надели чистое обмундирование, но серость мыслей и обречённость нашего будущего проступала сквозь парадный лоск.

Мильх отпивал вино и рассуждал о «воле фюрера» и «переломе в наступлении русских», но в его глазах читалась усталость — та, что бывает у человека, который сам не верит в собственные слова. Когда один из офицеров заговорил об участившихся налётах советской авиации, Мильх усмехнулся:

— Вы — солдаты вермахта. Или вы уже дрожите перед русскими самолётами? Каждый из вас должен понимать: вы не тыловые служащие. Вы такие же солдаты, как и те, кто на фронте. И каждый из вас обязан быть готовым в любую минуту дать бой врагу.

Он обвёл взглядом стол, но ничьих глаз не встретил.

* * *

Я несколько раз давал себе слово забыть об Ирине. Повторял эту клятву по утрам, глядя в мутное зеркало в ванной, и по вечерам, когда голова гудела от усталости. Но забыть не удавалось. Каждый день, словно заведённый механизм, я открывал папку с заводскими списками рабочих. Не ради дела. Не ради отчёта. А ради одного: найти глазами её фамилию. Убедиться, что она там. Что она ещё жива.

И когда эти несколько заветных букв складывались в её имя, я с лихорадочной поспешностью захлопывал папку. Словно кто-то мог заглянуть мне через плечо и прочесть мою слабость. Или словно я сам уличал себя в предательстве. Этот резкий, почти агрессивный щелчок крышки был единственным способом, который я придумал, чтобы отменить, стереть, уничтожить то, что только что произошло. Запретную привязанность к той, кто желал моей смерти и краха моей стране. Но я открывал папку снова. И снова. Каждый день.

Так проходило время. Не плавно, не ровно, а комками — в страданиях, в бесконечном алкогольном угаре, когда я уже нигде не находил утешения, в тоске, которая затягивалась под ложечкой тугим узлом.

В начале ноября наступила настоящая зима. Та, что раньше приходила на фронт внезапно, без предупреждения. Ударили морозы, поднялись ветры — пронизывающие, злые, они гуляли между бараков, забирались под шинели, выстужали душу. Даже раскалённые печи, которые топили до красна, не спасали. Дрова горели жарко, но тепло утекало куда-то в щели, и казалось, что этот холод — не только снаружи.

Это утро началось для меня слишком рано. Я проснулся от собственного кашля и долго лежал, уставившись в потолок. В полумраке мне померещились странные фигуры — округлые, размытые очертания, похожие на ангелов. Рука сама потянулась вверх, пытаясь коснуться их, пока не пришло осознание — это всего лишь клубы печного дыма, заносимые в комнату порывами ветра.