Книга Имя Твоё, страница 117 – Ася Богданович

Я возвращался в свою комнату глубоко за полночь, когда лагерь уже затихал в том давящем молчании, которое бывает перед большим концом. До темноты я оставался на заводе и делал всё возможное, чтобы производить снаряды из того скудного сырья, что ещё теплилось на складах. Мы пытались отправлять их на запад, туда, где ещё оставалась хоть какая-то вера в возможность удержать фронт. Несколько вагонов с готовой продукцией разбили советские самолёты прямо на перегоне, в чистом поле, — всё разворотили в щепу, и металл пропал даром. Но кое-что всё же удавалось переправлять. Эшелоны уходили в ночь, и я провожал их взглядом.

А потом, когда глохли моторы и заводская труба переставала дымить, я шёл к себе, правда почти не видел Ирину бодрствующей — лишь очертания под одеялом, тихое, ровное дыхание во сне, иногда приоткрытые губы, иногда рука, свесившаяся с постели. Но несколько раз она дожидалась меня. И в эти последние дни я был с ней близок.

Эта близость поначалу казалась болезнью, аномалией, чем-то противоестественным. Как может жить в тебе страсть, когда знаешь, что остались считанные часы? Когда за окном — гора замёрзших тел? Как можно желать женщину, когда завтра — пустота, послезавтра — быть может, стена и автоматная очередь?

Но эта страсть жила. Тлела внутри, не сгорая, не ослепляя, а ровно и глухо, как уголёк под толстым слоем пепла. Как странное, почти мистическое ощущение душевного спасения. Будто бы, теряя всё — родину, честь, имя, будущее, — я вдруг наткнулся на что-то, что нельзя потерять. Что не отнимет ни пуля, ни время, ни людская память.

12 января 1945 года мы впервые ясно услышали гул. Не отдельные выстрелы, а сплошной, низкий грохот, будто где-то далеко перекатывали гигантские железные бочки. То была корпусная артиллерия противника.

— Сколько это километров, Дёниц?

— Тридцать. Может, чуть больше.

Мы закурили, стоя у барака. Дым таял в ледяном воздухе.

— Гаудер приказал с утра запустить все газовые камеры на полную мощность. «Уничтожить как можно больше», — сухо сказал он.

— Что ты думаешь об этом? — спросил я, не глядя на Дёница.

— Ничего. А ты? — Он хмыкнул, и в его голосе послышалась усталая горечь. — Евреев пожалел?

— Не пожалел, — ответил я ровно. — Но я не за это воевал.

— Я тоже не за это, — выдохнул Дёниц, и его взгляд ушёл куда-то в серую даль, откуда доносилась канонада. — Но я бы не выпускал евреев из лагеря. Мир ещё пожалеет, если их спасут, вот увидишь.

— Брось, Дёниц. Мир сначала нас разделает как котлету, а потом уже будет думать о евреях.

Мы стояли и молча смотрели на низкое небо, под которым где-то там, за лесами и полями, неумолимо катился на нас этот далёкий, однообразный гул. Гул конца.

* * *

В этот день, 24 января 1945 года, делать на заводе уже было нечего. Оборудование стояло, цеха опустели. Завтра или послезавтра придут сапёры, и мы начнём закладывать взрывчатку, чтобы уничтожить всё, что ещё можно уничтожить. Сырья не осталось. Дороги на запад были разрушены или забиты неподвижными вагонами — логистика умерла, как и всё остальное.

Я вернулся в комнату пораньше. Ирина наливала мне суп — густой, тёмный, сваренный из того, что принёс я, и того, что Дёниц умудрился раздобыть в городе. Он по-дружески делился со мной, зная, что я должен еще кормить Ирину. Выезд офицерского состава был формально запрещён — Гаудер боялся дезертирства, хотя куда бежать в форме вермахта или СС, я не понимал. Да и бежать я не собирался.