Книга Имя Твоё, страница 116 – Ася Богданович

Ирина разглядывала их, не прикасаясь. Потом медленно подняла на меня глаза. Губы её были плотно сжаты, бескровные, будто она сдерживала не слова, а целую бурю, готовую вырваться наружу.

— Зачем ты мне это даришь? — спросила девушка, голос её дрогнул, выдавая что-то живое и ранимое.

— На память обо мне, — сказал я. Не было смысла в красивых словах.

Лютый январский мороз не отступал, но в дневные часы его стальную хватку начинало теснить иное холодное течение — промозглое, сырое, пробирающее не до кожи, а до самого нутра. Воздух словно пропитался влажной тяжестью предчувствия, и дышалось теперь ещё тоскливее.

Я сделал всё, чтобы выполнить собственный план. Выработку на заводе удалось ненадолго поднять — но это была не работа, не труд, а самая настоящая агония: люди двигались, как заведённые куклы. Мильх звонил первое время каждый день. Его голос в трубке скрипел, он вычитывал меня за малейшее несоответствие плану, за каждую недовыданную деталь, за каждую пропущенную минуту. Несколько раз под вечер он обещал меня расстрелять. Я отвечал, что расстрела не боюсь. И это было правдой, ведь пуля теперь казалась милостью.

А потом звонки неожиданно прекратились.

Несколько дней я не понимал, что происходит. Я ведь не собирался отступать от намеченных действий, не менял тактики, не давал слабины. Но в мире за пределами лагеря, видимо, случилось что-то, о чём мне не сообщали. В последующие дни снабжение оборвалось окончательно. Связи тоже почти не было. Я остался один с пятью сотнями вновь прибывших узников, которых нечем было кормить.

Я, как и обещал себе, каждый день ходил к Гаудеру и выбивал хотя бы скудный паёк, хотя бы баланду, хотя бы сухарь на десятерых. Но всё равно они умирали. Десятками каждый день.

Печи крематория работали и днём, и ночью. Из труб валил густой, жирный дым — он не поднимался свечой, как бывает от хорошего огня, а стлался низко над землёй, липкий и не желающий рассеиваться. За колючую проволоку, за овраг продолжали сбрасывать тех, кого сжечь не успевали. К счастью — если здесь вообще могло быть место для такого слова, — мороз милостиво сковал разложение. Смрада почти не было. Только ледяная, безмолвная гора тел, которая росла с каждым днём, становясь всё выше и выше.

Снабжение охранников и лагерных офицеров также сошло на нет. Началось воровство с полупустых складов, участились случаи дезертирства. Часовые на вышках часто отсутствовали по ночам. В воздухе витало одно: ждали русских. О сдаче почти не говорили — не из фанатизма, а от животного страха перед пленом и растерянности. Офицеры в курилках строили наивные планы, будто слова «я просто солдат, выполнявший долг» могли стать оправданием в дальнейшем. У иных ещё теплилась ребяческая надежда: вот-вот в Ставке соберут волю в кулак, нанесут сокрушительный удар и отбросят фронт. Но всё это было самообманом, детским лепетом на краю пропасти.

Так выглядел крах Великой империи, в которую мы так слепо верили. Третий рейх агонизировал, и с ним умирало всё: теории расового превосходства, завоёванная Европа, блестящие знаки отличия, сам миф о непобедимости — всё это в ближайшие дни должно было превратиться в пыль.

Ирина жила у меня. Я не афишировал это — и, как ни странно, казалось, что никто не замечал её присутствия за стенами моей комнаты. Впрочем, всем уже было не до того. Офицеры и охранники, ещё недавно зоркие на каждое нарушение, теперь думали только об одном: где достать еду и как раздобыть сигареты. Табак стал дороже патронов. Кусок хлеба — дороже гордости.