Книга На задворках Империи, страница 10 – Мария Самтенко

— Ольга Николаевна, вы сказали, что брат вступился за вашу честь, – тем временем начальник полиции поворачивается ко мне. – Вас оскорбили?

— Простите, Елисей Иванович, но я не из тех, кто жалуется, – твердо говорю я.

Начальник полиции принимает объяснение. Отлично – это удобнее, чем придумывать страшные оскорбления от Боровицкого. Его аристократическую физиономию от слов «не из тех, кто жалуется» и без того изрядно перекосило. Того и гляди на дуэль вызовет.

Да, кстати, память Ольги говорит, что тут есть дуэли. Подпольные, потому что император за них наказывает. Пусть и не насмерть, как кардинал Ришелье, но ссылка и штраф – тоже не слишком приятно. Женщины, бывает, тоже дерутся, но вызывать даму первым считается неприличным.

Интересно, насколько Боровицкий плюет на приличия? Воспоминания Ольги тут не очень-то помогают – она боялась жениха из-за дара огня и старалась держаться подальше. Знаю только, что они почти ровесники: ей двадцать, ему девятнадцать. В сороковых годах Ольга уже не считается перестарком. Но он все равно был не в восторге от навязанного брака и в грош не ставил ни невесту, ни все ее семью. Включая Славика, который был у него на подпевках.

— В таком случае надеюсь, что вы не будете иметь друг к другу претензий.

С этим словами Елисей Иванович берет со стола три исписанных мелким почерком листа и демонстративно рвет их на мелкие части. Зачем? Стресс, что ли, снимает? В любом случае этот треск как музыка для моих ушей.

Вот только податель жалобы, кажется, недоволен. Карие глаза Боровицкого наливаются винным, в зрачках, кажется, появляются отблески пламени. Я на всякий случай беру в руки стоящий на столе стакан с водой – ну, вдруг опять тушить придется. Хороший граф – мокрый граф.

Покончив с жалобой, начальник полиции ссыпает обрывки в мусорное ведро.

— Благодарю вас, молодые люди. Ольга Николаевна, попрошу вас задержаться, я хочу зафиксировать, что у вас нет претензий. А остальные могут быть свободны.

Боровицкий ухмыляется. Я тоже в долгу не остаюсь – улыбаюсь нежно и многообещающе. Сейчас, когда они знают, что от меня ждать, будет тяжелее. Вот только дружки Боровицкого – уже не бойцы. В гипсе они неповоротливы, и, как бы мне не претило бить уже раненых, придется, если полезут. Против меня остается один наследник. Ну, и туманная перспектива объясняться перед Елисеем Ивановичем за драку возле главного здания сыскной полиции.

— Дежурный отвезет вас домой, – роняет Елисей Иванович, обламывая тем самым наши с Боровицким взаимные надежды на драку.

Наследник поднимается с лавки. Его взгляд на секунду останавливается на Славике, и тот тут же подрывается:

— Я… не могу ехать! Нужно дождаться Ольку… Ольгу! Николаевну!

Собственно, на ком Боровицкий будет срываться за неудачный ночной рейд в полицию, понятно даже мне. Рука сама тянется за стаканом – устроить огненному графу холодный душ. Никто не имеет права бить Славика, кроме меня!

Но я, конечно, держу себя в руках. Никаких идиотских сцен в полиции, разумеется. Боровицкий покидает кабинет сухим и злым.

Елисей Иванович развивает бурную деятельность: находит графу и его загипсованным товарищам провожатых, отправляет Славика в «вытрезвитель» с предложением немного поспать, возвращается в кабинет и закрывает дверь изнутри.