Книга В тени государевой, страница 67 – Мария Самтенко

Я снова осматриваю его, пристально и внимательно. Ищу зацепки. Что угодно. Вот почему он не может быть убийцей, маньяком, да хотя бы масоном? Все, чтобы светлости было сложнее драться?

Откуда же он взялся такой влюбленный?

«Когда в Москве по вокзалам бродили, я встретил Рому Аладьева», – сказал Славик, и я цепляюсь за это воспоминание, как за последний шанс.

Что Аладьеву делать в Москве? Он родом не оттуда. Да даже и не важно, откуда он. Рома уже был на вокзале, собирался садиться на поезд. Увидел Славика и подошел, спросил про меня. Но если он все знал, зачем спрашивал? Просто уточнить? Выяснить подробности насчет помолвки? Но ведь про «помолвлена с другим» ему как раз сказал Славик. А если не знал, зачем ехать в Уфу? Что за такие внезапные дела?

Нет, конечно, дела могли быть. А про помолвку он мог узнать и раньше. Но времени прошло совсем немного, да и все-таки это Москва, а не Петербург, где я таки помелькала вместе со светлостью. Или Роман мог собраться в дорогу, имея на руках устаревшую информацию. Решил, что я, например, расторгла помолвку с Боровицким. Жаль, Марфуша не успела выспросить подробности у Аладьева, все больше сама ему рассказывала. Вот и выходила бы сама за Романа, раз уж он так ей понравился.

Аладьев чувствует мой взгляд и нервничает еще больше. Не может даже дождаться, когда Фанис Ильдарович даст команду стрелять. А после этого нервно выкрикивает:

— Давайте! Чего вы ждете? Сколько можно тянуть?!

Светлость кивает, поднимает руку. Спокойные, скупые движения. Просто очередная дуэль. Подумаешь, опять кто-то хочет убить. Рядовое событие, чего нервничать.

«Вы же не думаете, что я смогу пристрелить влюбленного в вас мальчишку?».

Роман бледнеет, у него в лице уже ни кровинки. Оружие у него тоже наизготовку. С такого ракурса я прекрасно вижу его судорожно сжатые пальцы. На безымянном и среднем следы от колец. Полоски бледной, незагорелой кожи.

«Влюбленного мальчишку».

«Оправдание подлости».

Почему Степанов еще не выстрелил?

Смотрю на него: светлость щурится так, как щурился, глядя на Райнера. Ни взгляда в сторону. Спускает курок… выстрел в воздух!

Грохот затихает в ушах, а до меня вдруг доходит. Выхватываю пистолет из кармана, направляю на Аладьева и кричу:

— Бросай оружие или я застрелю тебя как собаку!

Грохот выстрела, крик… и тишина.

Тишина длится всего секунду или две, потом я слышу повторный вопль Фаниса Ильдаровича, нецензурный и чуть-чуть на башкирском.

— Ольга, в сторону! – а это уже светлость, живой, и я падаю, не думая, словно уворачиваюсь от пули.

Грохот выстрела!

Да, и верно, от пули! Рома!

Первую пулю он выпустил в светлость, даже не целясь, и, конечно, не попал. Степанов шарахнулся с линии огня сразу после моего крика про «застрелю», в него на дуэльной дистанции так почти невозможно стало попасть.

А потом Аладьев хватается за второй пистолет. Секунды на то, чтобы вытащить из кармана, прицелиться и выстрелить, но мне хватает, чтобы упасть, прокатиться по траве, пачкая платье.

Как светлость понял, что Аладьев продолжит стрелять? Или это было наитие? «Так не доставайся же ты никому»? Неважно!

Я пытаюсь целиться из положения лежа, но Аладьева сносит воздушный поток – Фанис Ильдарович выбивает оружие у него из рук. Рома взывает к воде, я вижу, как его скрюченные пальцы тянутся к роднику Солянке, но сделать что-то он не успевает – следователь сшибает его с ног. Короткая схватка – и все стихает.