Книга В тени государевой, страница 20 – Мария Самтенко

Проводив нотариуса, я возвращаюсь, но не захожу, а стою у двери. Время приемное, так что народу довольно много: больные, посетители, медсестры. Из палаты голоса на повышенных тонах, что-то про судимость, увольнение и жизнь под откос. Интересно, чью?

Вскоре все стихает. Последним, уже при открытой двери, я слышу прекрасное «теперь я представляю, за что вас могут попытаться убить», а потом еще и ответ Степанова: «так пусть становятся в очередь, там много желающих».

Главврач выходит с печатью облегчения на лице, полицейский кажется хмурым и озадаченным. На меня они не обращают внимания, и я спокойно проскальзываю в палату. Светлость выглядит предельно измученным этой странной беседой. Он лежит с закрытыми глазами, и я даже не рискую ничего говорить – просто молча устраиваюсь рядом. Сначала на стуле, потом пересаживаюсь к нему на постель. Хочется взять за руку, но я не уверена, что будет уместно.

— Да просто мне как всегда больше всех надо, Ольга Николаевна, – с досадой говорит Степанов, открывая глаза. – Допустим, в больнице есть как минимум один недобросовестный работник, замешанный в недобросовестном обороте лекарств. Берем одно, например, обезболивающее, колем другое, да и то слегка разбавляем, чтобы всем хватило, а разницу продаем на черном рынке. Как вы считаете, такого работника нужно посадить или хотя бы вышвырнуть из больницы? Или просто ограничиться замечанием?

О, я бы сказала, но не имею по этому поводу цензурного мнения. Которое прилично высказывать в присутствии светлости. Тем более, что он совершенно без настроения.

— Надеюсь, вы это не на себе обнаружили?

— А как же еще? У меня богатый опыт использования обезболивающего, спасибо народовольцам и остальным. И я в состоянии заподозрить, что мне укололи не то, что следует. Знаете, дело даже не во мне, я могу и так полежать, без ничего. А остальные? Если человек тяжело болен и даже не понимает, почему лекарство не помогает?

Мне очень интересно, как это доказывать. За руку ловить? Или обыскивать подозрительных медсестер? Просто сказать главврачу, как я поняла, тоже не вариант – ну, раз здесь была полиция.

Степанов рассказывает, что да, пришлось привлекать полицию, требовать обыск в личных вещах и проверять отчетные документы. И что его подозрения, от которых без полиции бы просто-напросто отмахнулись, подтвердились – по крайней мере, в отношении нескольких человек из числа персонала. Первоначально светлость хотел, чтобы они все отправились за решетку, но началось вот это нытье про загубленные жизни, про то, что у всех дети, и вообще это не то, с чего надо начинать переезд в другой город, и так далее. После беседы с главврачом и следователем сошлись на том, что виновных просто уволят.

— Терпеть не могу малодушие, особенно свое собственное. Пять минут прошло, а я уже жалею, что согласился. Наверно, надо было настаивать.

— Понимаю, – говорю я. – И вот это, «теперь я представляю, за что вас обычно хотят убить», тоже.

Дальше у меня в планах спросить, как именно выглядит медсестра или медбрат, давшие повод себя заподозрить. Не верю я, что Степанову было так замечательно лежать без обезболивающего! Ужасно хочется найти этих любой и провести с ними разъяснительную беседу.

Но я отвлекаюсь, потому что светлость наконец улыбается: