Книга Конец партии, страница 33 – Мария Самтенко

Максим Максимович рассказывает: да, именно так все и было. Степанов объявился на следующий день после инцидента в Глайвице. Рассказал про случившееся на таможне и добавил, что видел, как меня убили, вот собственными глазами. И ничего не смог сделать.

Когда нацисты стали обсуждать, что заберут его с собой, а мое тело закопают в лесу, он не выдержал и применил дар электричества. Светлость оглушили, и очнулся он уже в дороге. Нацисты не знали, что у него два дара. Они видели, как он использовал дар электричества, и приняли меры — и тогда Степанов использовал лед.

В другое время он, может, и пожалел бы людей, выполнявших приказ. Подумал бы, что, возможно, не все из них были идейными нацистами и заслуживали смерти. Но в тот момент он был совершенно не в состоянии рассуждать логически. Степанов даже не стал с ними разговаривать — просто заморозил грузовик вместе с людьми и сбежал.

— Если бы ваш супруг хоть на секунду заподозрил, что вы не погибли…

— Плевать я хотела на дохлых нацистов! — не выдерживаю я. — Главное, что сбежал! И вернулся домой, а не повесился на ближайшем столбе! Ох… простите, я вас перебила. Я не хотела.

— Ничего страшного, — кивает Максим Максимович. — Из неприятного — в машине могли остаться его отпечатки, а местный уголовный розыск, увы, весьма педантичен к таким вещам. И они, конечно, не станут разбирать, что те, кто вез вашего супруга в грузовике, напали на мирный таможенный пункт и похитили гражданское лицо. Поэтому Михаилу Александровичу не желательно появляться в Германии, и, тем более, в Глайвице. Но вы не волнуйтесь. Вас ни в коем случае не оставят здесь. Поправляйтесь, а мы позаботимся о легенде и документах.

До конца декабря я обитаю в подвале, на уже обжитом мной старом матрасе в окружении банок с соленьями и вареньями. Когда холодает, Ганс и Марта ненадолго переселяют меня наверх, в комнату сына — он сейчас в армии. Очень надеюсь, кстати, что не пострадает и вернется домой живым, а то я и так тут по уши в моральных долгах.

В комнате теплее, но больше риска, что меня кто-то заметит и сдаст — например, парочка любопытных соседей, по описанию Ганса чуть ли не духовных братьев Никитушки Боровицкого. Поэтому я стараюсь пореже выходить и почаще сидеть в подвале, а если холодно или просто знобит из-за ран, кутаюсь в одеяла.

В этом мире я уже лечила огнестрел, и, надо сказать, в петербургской больнице мне понравилось гораздо больше. А тут, в Глайвице, не только с условиями проблема, но и с лекарствами, по крайней мере, теми, что в свободном доступе у простых немцев. Конечно, лечить гражданских — это не мучить пленных в концлагере, и доктор Менгеле, или кто тут за это отвечает, явно не считает снабжение аптек приоритетной задачей. Или не Менгеле? Не суть важно.

В общем, раны заживают непросто. Марта рассказывает, что в самом начале она даже думала положить меня в больницу по документам племянницы. Но мне, во-первых, не настолько плохо, а, во-вторых, совершенно не улыбается начать материть Гитлера в минуту беспамятства, подставив тем самым приютившую меня семью.

В итоге все обходится малой кровью. К появлению Максима Максимовича мне уже намного лучше, и просить его добыть что-то вроде пенициллина нет необходимости. Потом и раны заживают, оставляя на память о Глайвице три живописных шрама — на боку, на груди и на виске. Последний выглядит так, словно меня начали расстреливать, но не сложилось — хотя рана там была самая легкая. А самый скромный шрам, как ни странно, получился на груди, от раны, доставившей больше всего проблем. Но и тут надо радоваться, что пуля не пробила легкое, а застряла в ребре. Причем я поняла это потом. Тогда, в моменте, мне было очень тяжело что-то анализировать.