Книга Целительница. Печать забвения, страница 6 – Анна Дант

Метро уже практически пустое в это время. Так что, встав у колонны, достала телефон и залезла в сеть.

В болталках как всегда весело. Народ ржет и обсуждает прошедший день. Лента пестрит смеющимися смайликами и разномастными стикерами.Улыбаясь, пролистала чат, но написать так и не успела. Телефон внезапно ожил в руках, выдав на дисплее номер тёть Марины, бабушкиной соседки.Сердце тревожно забилось. В такое время не звонят просто так…Дрожащими пальцами кое-как провела по экрану, отвечая на звонок.

— Ань! Аня! Слышишь меня? Ань! - громко прокричала глуховатая соседка, едва я поднесла телефон к уху.

— Здравствуйте, слышу, - откликнулась также громко, делая несколько неосознанных шагов вперёд.

— Ань, беда! Беда с бабушкой твоей, слышишь? С сердцем плохо стало днём. Ань, слышно меня?

— Слышно, тёть Марин! Говорите уже! - повысила голос и преодолевая трусливое желание бросить трубку, чтобы не слышать плохие новости.

— Бабушка твоя… Померла Баба Лена, Ань. Врачи сказали – приступ. Не успели, окаянные! Да ты же понимаешь, дожди, дорогу размыло. Скорая проехать не могла. Пришлось Ваську из десятого дома звать. Ну ты помнишь, дядь Васю, тракториста? А он, падла такая, пьян в стельку! Лёшка Мельник ключи у Васьки забрал, да сам за руль сел…

— Как, умерла, - растерянно прошептала, оглядываясь. Но перед глазами пелена. Всё мутно и серо.Сердце сковывает так, что не продохнуть.

— Чего говоришь? Ань! Не слышно тебя! Говори громче, ну! - голос соседки начал заикаться, связь пропадает.

— Что с бабушкой? - крикнула в надежде, что…А что, Ань? Ну что? Ты же почти врач, ты же всё понимаешь… Нельзя умереть наполовину.

Но я сжала трубку, молясь Богу, чтобы это была какая-то ошибка.

— Тёть Марин! Не слышу, повторите! - крикнула, чувствуя, как потекли слёзы.

Но вместо тёть Марины в трубке, слышу злой старческий голос позади себя:

— Да заткнись ты! Разоралась тут, идиотка!

И сильный толчок в спину.Неуклюже взмахнув руками, делаю шаг вперёд, чтобы поймать равновесие. И ещё один…Но нога не чувствует опоры.Не успевая вскрикнуть, лечу на рельсы, с ужасом глядя на огни приближающегося состава.

Я уже не слышу громкого сигнала поезда и скрипа экстренного тормоза.И не вижу, как на платформе собираются редкие пассажиры, с ужасом глядя на то, что осталось от тела молодой девчонки.

Как мамы, закрывая глаза детям ладошкой, не могут оторвать взгляда от шокирующей картины.

Как бабка, спрятав палку за спину, растерянно бормочет, что сама девка упала, ногу подвернула.

— Ну вы же видели! Сама она! Сама!А сама пятится назад, в ужасе глядя на спешно приближающихся дежурных метро.Ничего уже не вижу.И не узнаю.Не узнаю, что с бабушкой нас хоронили в один день, рядышком. Тёть Марина со слезами протрёт наши фотографии и сокрушенно опустит голову:

— Как так… В один день, надо же. Это я, дура старая, позвонила! Ну неужели не могла попозже, а?А после глянет на двойной памятник моих родителей.

— Вся семья тут. Как прокляли, - глухо отзовётся дядь Вася, опираясь на лопату и закуривая.

— Ну! Ну! Сигарету убери! - рычит тёть Марина, выдёргивая сигарету и бросая под ноги. – Нашел где курить! Ещё и нализался с утра пораньше!

— А я чо? - бурчит, обдавая окружающих стойким перегаром, местный тракторист. – Положено так! Папироску положить на могилку, да стопочку водки с черным хлебушком.