Книга Разбитое сердце узурпатора. Часть 2, страница 91 – Ива Лебедева, Екатерина Скибинских

Вспомнились его слова: «Я уйду только тогда, когда ты сама укажешь мне на дверь».

Он больше ничего не приказывал, но обещал ждать столько, сколько потребуется.

Я открыла глаза и посмотрела на воду. В ней отражались звезды и луна и мое собственное лицо, усталое, но живое.

— Неужели ты действительно думал, что я добровольно вернусь туда, где людей едят вместе с костями, упрямый ты бамбуковый варвар? — прошептала я в тишину осеннего сада, медленно поднялась, скрепила волосы деревянной шпилькой и отправилась в свои покои, собираться в дорогу.

Раз уж мне дарована свобода, глупо ею не воспользоваться. И надо поторапливаться, пока кое-кто не передумал. А то знаю я этих императоров…

Три года спустя

Дорожная пыль южной провинции Сычуань приятно пахла подсохшей на солнце травой и диким чабрецом.

За эти три года я наездила столько ли, сколько не преодолевали многие придворные за всю свою жизнь. Объездила дальние округа, обучилась травничеству и истинному лекарскому делу — благо время и деньги, дарованные императорским указом, позволяли не скупиться на учителей. Мы с Гусян наладили небольшую, но прибыльную торговлю редкими снадобьями, параллельно открывали в самых разных городах бесплатные приемные покои при аптеках, а еще школы для женщин и сирот.

Я действительно жила свою лучшую жизнь. Свободную, дышащую полной грудью, яркую. Изредка возвращалась в родное поместье — понянчить первенца Юханя и Ваньцин, посидеть с мамой у пруда и послушать отцовские байки.

К Запретному городу я ни разу даже не приближалась. Печать и простая деревянная шпилька тихо лежали на дне моей шкатулки. Я помнила всё. Помнила письмо, помнила его боль, но мне нужно было время, чтобы собрать себя заново — не как жертву или императрицу, а как Ли Илинь.

Наш небольшой фургон, оборудованный как походный домик в целых два яруса и названный в честь росписи по стенам «лотосовый терем», груженный сушеными кореньями и фарфоровыми аптекарскими баночками, мерно поскрипывал на повороте горного серпантина. Гусян, как всегда, что-то весело напевала, правя двумя смирными лошадками. Иногда я сменяла ее и сама бралась за вожжи, получая от этого нехитрого процесса удивительное удовольствие.

В один из таких спокойных дней на длинном переходе между двумя уездными городами, на обочине прямо под раскидистой ивой я заметила сгорбленную фигуру в потертом даосском балахоне. Старик сидел на камне и не спеша пил чай из бамбуковой кружки. Натянув поводья, я присмотрелась. Это был тот самый даос-лекарь.

— Надо же, какие люди в наших краях, — тихо проговорила я, соскакивая с козел. Гусян высунулась из фургончика, тут же насторожилась, но я жестом попросила ее остаться.

Старик медленно поднял голову. На его исчерченном морщинами лице расплылась хитрая добродушная ухмылка — та самая, которую я запомнила еще в одинокой пустой обители при полузаброшенном храме.

— Здравия барышне Ли, — поклонился он, не вставая с камня. — Смотрю, руки твои теперь пахнут полынью и можжевельником, а в глазах больше нет прежней тени. Хорошим врачевателем стала, Линь-эр.

— Твоими молитвами, почтенный, — ответила я с легкой иронией, присаживаясь на соседний валун. — Хотя в прошлый раз твой «безопасный маршрут» привел нас прямо в руки арбалетчиков князя Ланя.