Книга Помещица, страница 89 – Алёна Цветкова

В основном это были документы по наследству, управлению имуществом и опекунству над младшими. К счастью, мои родители очень щепетильно относились к займам, поэтому, кроме старых обязательств, которые перешли ко мне от деда и даже прадеда, никаких других долгов на мою шею не свалилось. Впрочем, дедовских и прадедовских было достаточно, чтобы вогнать в уныние. Чтобы рассчитаться по векселям почти полувековой давности, мне придётся отдавать весь, до копеечки, доход с угольной шахты целых два года… А если жить очень скромно, ужимая себя во всех расходах, как мои родители, — то и все четыре. Выходит, когда отец принял наследство, долгов было как минимум в пять раз больше. Вот уж шиканули предки, ничего не скажешь.

Но самым страшным ударом стала болезнь Сашеньки. Моя сестра свалилась с той самой бледной немочью через три дня после похорон мамы. Пётр Андреевич сокрушённо качал головой на все мои вопросы. Нет, прямо сейчас ей ничего не угрожало, по его словам, но гарантировать, что эта дурацкая «немочь» не закончится чахоткой, он не мог.

Не знаю, как бы я выдержала весь этот кошмар, если бы рядом со мной не оказался настоящий друг — князь Борис Александрович Васильчиков. Я не знаю, когда он пришёл… Просто вдруг поняла, что он уже давно рядом.

Это он отвечал вместо меня на соболезнования, кланяясь и пожимая руки. Он договаривался с мужиками о копке могильной ямы на Ваганьковском кладбище… Этот момент я вообще заметила лишь потому, что мой разум современного человека отреагировал на известное название. Это он вёл беседы с нотариусами, давая мне время разобраться в хитросплетениях рукописного текста. Это он успокаивал Сашеньку, которая стала бояться смерти, и Алёшу, который хмурился и изо всех сил держал лицо, не позволяя себе пролить ни единой слезинки на людях, а потом рыдал, как ребёнок. Это он тормошил меня, когда я падала без сил на диван и по много часов бесцельно пялилась в окно, не понимая, что мне нужно делать.

Это он, в конце концов, привёл меня в чувство в один прекрасный день, со всего маху отвесив пощёчину, от которой я едва не улетела в угол комнаты. Улетела бы, если бы он сам не удержал меня за плечи.

— Что вы себе позволяете?! — яростно взвилась я, чувствуя, как впервые с того памятного разговора с мамой во мне проснулись другие чувства, кроме серого отчаяния и слезливой боли в сердце.

— Ну наконец-то! — обрадовался он, усиливая во мне желание вцепиться ему в волосы, расцарапать лицо… Ну или, в крайнем случае, ответить ему тем же.

И я не стала себя сдерживать. Размахнулась и изо всех сил ударила его ладонью по лицу.

— Согласен, — кивнул он, ничуть не огорчившись. — Заслужил. Простите меня, Лариса Дмитриевна, но я испробовал все способы привести вас в чувство, прежде чем решиться на крайние меры.

— Меня не надо приводить в чувство, я не в обмороке, — резко ответила я, понимая, что если не откровенно вру, то очень сильно не договариваю…

У меня было ощущение, будто всё это время я жила с закрытыми глазами и только сейчас их открыла и начала видеть.

Сашеньку, забравшуюся с ногами в отцовское кресло. Она держала в руках пяльцы и иглу, но не вышивала, а о чём-то думала, уйдя в себя. Из всех нас она больше всего была похожа на маму. И стоило взглянуть на неё, как сердце кольнуло.