Книга Не трогай меня Взорвусь, страница 57 – Анна Грей

Миша пришёл. Один, но — пришёл.

В чистой рубашке — белой, не глаженной, но чистой. Разница: гладить — планировать. Чистую надеть — решить. Миша — решил. В джинсах, в кроссовках, с мокрыми от снега волосами — на улице первый снег, декабрьский, мокрый, ненастоящий, который к утру растает, но сейчас — лежал на плечах и на волосах, и от этого Миша выглядел моложе своих двадцати четырёх. Почти — мальчишкой, тем, каким был до.

Стоял у входа в зал и смотрел внутрь. Я видел — по спине, по пальцам на дверном косяке, — что колеблется. Войти — значит быть среди людей. А быть — он ещё учился.

Подошёл. Встал рядом. Не повернулся. Просто — встал. Как тогда, во дворе, на скамейке, в самый первый раз. Просто — рядом.

— Пирожки Тамары Ивановны. С мясом. Если не зайдёшь — Лёха сожрёт все.

Миша посмотрел на меня. И — шагнул. Через порог, в зал, где гирлянды блестели и пахло оливье и хвоей (ёлка — искусственная, маленькая, в углу, с огоньками невпопад, которые — не раздражали, а смешили).

Вечер. Музыка — тихая, из колонки на подоконнике (Цой, Высоцкий, потом «Любэ», потом кто-то переключил на Нотр-Дам де Пари, и никто не пожаловался). Еда — столовская, но горячая и много. Тамара Ивановна стояла у раздачи в фартуке с ёлочками и раскладывала пирожки с серьёзностью, будто каждый — снаряд, и нужно — точно в цель. Рядом — её помощница, медсестра Надя, раскладывала салат, и между ними — перебрасывание фразами, быстрое, кухонное, как между старыми подругами на общей кухне.

Ветераны — за столами. Кто-то с жёнами, кто-то с детьми, кто-то один. Серёга — с женой, тихой, светловолосой, которая сидела рядом и держала его под руку, и он — не убирал, и это было видно — что не убирает, и что для неё — это много. Паша — один. Мрачный, молчаливый, с тарелкой оливье и стаканом сока, и я подошёл, и сел рядом, и мы молчали, и это молчание — было не одиночество вдвоём, а — компания. Мужская. Без слов.

Сергей Палыч — трезвый. В костюме — сером, мятом, с запахом шкафа, из которого достали впервые за три года. Галстук — красный, в белый горох, завязанный криво, но завязанный. Сидел прямо, с тарелкой оливье и стаканом сока (яблочный, как у всех — алкоголь не подавали, и это — не запрет, а выбор, потому что четверо из присутствующих знали, что такое бутылка на пустом столе).

— Мариночка, — поймал её за рукав, когда пробегала мимо с подносом. — С Новым годом. И спасибо. За «хреново».

Она остановилась. Посмотрела — на галстук в горох, на выцветшие глаза, которые сегодня — ясные. Чистые. Без сеточки красных капилляров.

— Вам идёт галстук, Сергей Палыч.

— Это Нинкин. Жены. Бывшей. Единственное, что осталось.

— Значит — не бывшей. Раз галстук — остался.

На его обветренном лице — тень. Не боли — надежды. Маленькой, осторожной, как бутон на кактусе, который может раскрыться. А может — нет.

Лёха раздавал подарки. Подкатывал к столу, за которым сидели дети — четверо, от четырёх до восьми, — и раздавал свёртки с выражением Деда Мороза, который видел всё, пережил всё и всё равно — дарит.

— Так, мелкие, кто тут был послушным?

— Я!

— Все «я». А кто не слушался маму?

Тишина. Потом — мальчик, лет пяти, в полосатой футболке:

— Я не слушался. Но немножко.

— Немножко — не считается. Держи.

Свёрток — в руки. Мальчик вцепился и потащил к маме показывать, и Лёха смотрел ему вслед, и на его щербатом лице — то, что я раньше не видел. Или видел, но не узнавал.