Книга Не трогай меня Взорвусь, страница 45 – Анна Грей

— Спасибо, что рассказал.

Три слова. Тихих. И от них — то, что четыре года стояло стеной, — дало трещину. Не рухнуло — треснуло. Тонкая линия, через которую сквозило тепло.

Больно. Как отмороженные пальцы под тёплой водой.

Горячо.

Живо.

— В следующий четверг?

— Нет. Не в четверг.

— Когда?

— Сегодня. Вечером. У тебя. Чай.

Она смотрела на меня. Долго. Карандаш — не крутился. Впервые за все сеансы — неподвижный. Руки на коленях — тоже. Всё в ней — застыло, как вода за секунду до того, как превратиться в лёд. Или — закипеть.

— Если зайду — не как пациент. Помнишь?

— Помню.

— Готова?

Тишина. Достаточно, чтобы я успел подумать: сейчас — «нет», и это будет правильно, и мы вернёмся к четвергам, и всё — как раньше, а «раньше» — безопасно.

— Да.

Тихо. Без колебания.

Просто — да.

Я встал. Вышел. Спустился по лестнице — мимо рисунка Маши, мимо доски с расписанием «Ветров Г. С.», мимо коляски на площадке. На крыльце — остановился. Воздух — холодный, ноябрьский, с запахом мокрого асфальта. Стоял и дышал. Считал вдохи, и на седьмом — перестал, потому что считать — контроль, а контроль — то, что я сейчас отпускаю. Впервые. Осознанно.

Я пойду пешком. Не на машине — пешком. Мне нужно время: шаги, воздух, ритм, который — мой.

Первый шаг. Второй. Третий. Мимо центра, мимо ограды, мимо урны, мимо фонаря. Мимо цветочного ларька — закрытого, тёмного. Мимо метро — не вниз, а дальше, по улице, которая ведёт от его района к её, три с половиной километра, и каждый метр — решение.

На сто двадцатом шаге — подумал: а если передумала? Если «да» — профессиональное, терапевтическое, а не «да, приходи»?

На четыреста пятидесятом — перестал. Потому что «да» — это «да», и она не из тех, кто путает слова. Она из тех, кто говорит «пока — не навсегда» и имеет в виду каждую букву.

На тысячном — Лёхин голос в голове: «У тебя есть ноги. Дойди до неё.»

И я — шёл. Мимо домов, мимо светофоров, мимо людей, которые не знали, что мужчина в чёрной куртке, с перчаткой на левой руке, идёт не домой и не на работу. А — к.

На две тысячи триста шестьдесят первом — вышел на её улицу. Кунцево, панельные дома, жёлтые окна. Её окно — четвёртый этаж, третье слева.

Свет — горит.

Четыре тысячи семьсот двадцать восемь.

Я стоял и смотрел на окно. Протокол. Всю жизнь — протокол. Шаг — проверка. Провод — синий или зелёный. И вот — стою у двери, и провода — нет, и проверки — нет, и протокола — нет. Только свет в окне на четвёртом этаже и четыре тысячи семьсот двадцать восемь шагов за спиной.

Это — не сапёрная операция.

Это — страшнее.

Я вошёл в подъезд.

Я убрала книги с пола.

Впервые за четыре месяца — собрала стопками, как попало, потому что сортировать не было времени, а время шло, и он — шёл, пешком, от своей двери до моей, и я не знала, сколько это — минут, километров, шагов, — но знала, что идёт. Потому что он не говорит слов, за которыми ничего не стоит.

Свечи. Расставила на подоконнике — ванильные, те, которыми пропитала плед и половину квартиры. Зажгла одну. Посмотрела на огонёк. Свидание. Это выглядит как свидание. Тридцатиоднолетняя женщина зажигает свечи перед приходом мужчины. Мужчина — её пациент. Бывший — потому что вчера вечером я набрала Виктору Степановичу и попросила перевести Ветрова к нему, официально, с понедельника. Виктор Степанович помолчал, потом усмехнулся в трубку — я услышала усмешку по дыханию — и ответил: «Понял.» Одно слово. Потому что ему не нужно объяснять.