Книга Не трогай меня Взорвусь, страница 41 – Анна Грей

Я услышала свой голос — тихий, ровный. И в этой ровности не было приглашения к чаю. Было — другое. То, что я знала. И чего боялась. И чего хотела. И от чего три года оберегала каждого пациента. И от чего сейчас — не хотела оберегать себя.

Глеб не ответил сразу. Руки на руле — правая и левая, в перчатке. Смотрел перед собой, и я видела, как скулы — напряглись, заострились, и он — принимал решение, и решение стоило ему больше, чем все решения о синих и зелёных проводах. Потому что провода — задача. А она — не задача.

— Нет. Не сегодня.

— Почему?

Он повернулся. И посмотрел — не сканируя, не оценивая. Как человек. Как мужчина. Как тот, кто знает, что следующие слова — необратимы.

— Потому что если зайду — я не как пациент зайду. И мы оба это знаем.

Тишина. Машина. Ночь. Фонарь — неработающий. Его лицо — в полутьме, с шрамом-запятой, с глазами, в которых — не лёд и не огонь. Что-то между: лёд, который начал таять, и вода, которая ещё не нашла русло.

— Да. Мы оба знаем.

Вышла из машины. Закрыла дверь — аккуратно, тихо. Он не уехал — подождал, пока я войду в подъезд, пока дверь закроется, пока свет в окне на четвёртом этаже — зажжётся. Потом — двигатель, и «Нива» уехала, и тишина — осталась.

Я стояла в коридоре. В ботинках. С сумкой на плече. Смотрела на дверь — закрытую, обычную, с ковриком, который мама подарила на новоселье, со следами моих ботинок на ворсе, и его — нет. Потому что он — не зашёл. Потому что зайти — значит не как пациент. И мы оба это знаем.

Сняла ботинки. Поставила у двери — ровно, рядом, и на секунду — посмотрела на место рядом с ними. Пустое. Где могли бы стоять — другие. Его. Чёрные, армейские, на шнурках, которые он учился завязывать три месяца.

Повесила сумку. Прошла в комнату. Не включила свет. Легла на диван — в куртке, в джинсах, с запахом его машины на руках: кожа руля, металл, и что-то ещё, что было — им. Не парфюм — потому что он не пользуется. Просто — он. Чистая кожа, свежий воздух, и чуть-чуть — хлорка из центра.

Граница. Профессиональная, чёткая, священная. Три года — не переступала.

И сейчас — стою на ней. Одной ногой здесь, другой — там, где нельзя, где опасно, где неизвестно. И он — на своей стороне. И мы оба — знаем.

Граница — трещит.

Квартира. Ночь. Один.

Я стоял у чайника и слушал, как вода закипает. Нарастающий звук — от тихого шелеста к бурлению — единственный, от которого спокойно. Не тишина, не музыка, не голоса за стеной — чайник. Вода, которая нагревается и кипит, и в этом процессе — логика, предсказуемость. Восемьдесят пять — для зелёного. Девяносто пять — для чёрного. Четыре минуты.

Щелчок. Готово.

Достал кружку — свою, армейскую, зелёную, с облупившейся эмалью. Рядом — вторая, белая, помытая вчера, хотя она не грязная и не была грязной четыре года. Помыл — потому что помыть пустую кружку означает допустить, что она перестанет быть пустой. Пока стоит пыльная — «на всякий случай, которого не будет». Помытая — «на всякий случай, который может».

Налил чай. В свою. Вторую — не тронул. Но посмотрел на неё. На белый бок, на ручку, на то пустое пространство внутри, которое ждало. Четыре года — ждало.

Как я.

Кухня — чистая, по уставу. Тряпка на крючке, губка у раковины, полотенце — вчетверо. На столе — ничего, кроме кружки. На стене — ничего. В углу, за дверью — турник, привинченный к раме, с потёртыми ручками, и на левой ручке — след от протеза: силикон чуть стёр покрытие, и под покрытием — голый металл. Двенадцать подтягиваний каждое утро. Правая рука — тянет. Левая — держит, не тянет, но держит. Разница: тянуть — мышцы, а держать — вера, что не соскользнёшь.