Книга Давай притворимся, страница 39 – Э. Сальвадор

— Буду рад послушать. Этой ночью я весь в твоем распоряжении.

На моем лице, кажется, еще никогда не было настолько широкой улыбки.

Что он вообще творит?

Я откидываюсь назад, наконец-то добавляя между нами немного расстояния.

— Не надо меня жалеть, ладно?

Он поднимает правую руку.

— Никакой жалости. Понял.

Выдохнув, я снова влезаю в семейное болото.

— Родители всегда надеялись, что я стану юристом, и какое-то время сама этого хотела. Но мне всегда нравилось готовить и печь, просто никогда не задумывалась о том, чтобы связать с этим жизнь. В основном потому что родители считали кулинарию бесперспективной затеей. Тем, что приведет к «ненадежной работе», — я поднимаю руки, изображая кавычки в воздухе, и использую паузу, чтобы подобрать слова. — Я слушалась, потому что они переехали в страну ради лучшей жизни и хотели, чтобы у нас с сестрой она была. Кто я такая, чтобы спорить? Но... не знаю... в какой-то момент поняла, что люблю еду гораздо сильнее, и начала придумывать собственные рецепты. В общем, после бесконечных колебаний решила вычеркнуть карьеру юриста из планов на будущее и попытаться поступить на кулинарный факультет. Поговорила с родителями, надеясь, что те прислушаются, но не сложилось. Они сказали, что не собираются смотреть, как я рушу себе жизнь. Так что пришлось выбирать: юриспруденция или кулинария. Настояла на втором, и от меня отреклись.

Делаю глоток пива, наслаждаясь горьковатой ноткой — она куда приятнее того, что я сейчас вывалила.

На его челюсти дергается мышца, но Сайлас молчит.

— Эй, — я машу рукой перед его лицом. — Никакого сочувствия. Я знала, чем все кончится. Так что... принимаю как данность.

Живот неприятно сжимается при мысли о том, что это первое Рождество без них. Я, конечно, могу поехать к другим родственникам, но будет выглядеть странно, и портить всем праздник не горю желанием.

Сайлас будто собирается что-то сказать, но только моргает и криво улыбается. Работник подходит и ставит на стол большой кувшин и два стакана.

Мы осушаем бутылки, и Сайлас берет кувшин, наполняя стаканы почти до краев.

— Что это? — я заглядываю в красную жидкость и втягиваю носом воздух. Брови взлетают от ярко выраженного запаха текилы.

— Не знаю. Называется «Рождественское чудо».

Я фыркаю и стукаюсь с ним стаканом.

— Выпьем за это.

Его лицо светлеет, и прямо перед тем, как сделать глоток, Сайлас отводит стакан.

— И за проблемы с родителями. Приятно знать, что мы похожи.

Я делаю маленький глоток и откидываюсь назад, зажмурившись, пока напиток обжигает и проваливается в желудок.

— Вот дерьмо.

Его веки дрожат, плечи мгновенно напрягаются.

— Господи, кто-то тут переборщил, — и все равно делает еще один долгий глоток.

— Теперь твоя очередь выпотрошить семейное улье, — я смеюсь и делаю крошечные глотки, пока адский напиток не перестает обжигать.

Он откидывается на спинку стула и проводит пальцами по волосам.

— Только не говори, что передумал? Ну же, — я тыкаю Сайласа в бок, поражаясь, насколько тот твердый. — Я ведь выложила всю правду-матку. Теперь твоя очередь.

— Рассказывать-то толком нечего.

Я бросаю на Сайласа взгляд без тени эмоций.

— Я не буду тебя осуждать, — и снова тыкаю его.

Боже, как каменный.

— Должно быть, все очень плохо, если пришлось сказать, что я твоя девушка.