Книга Пленница Мардина. Турецкий ястреб, страница 89 – Вера Рудецкая

— Зачем? – я хмурюсь, не понимая её паники.

— Машина ждёт на соседней улице. – она хватает меня за локоть, больно сжимая. – Ты возвращаешься домой.

— Я никуда не поеду.

Хюмейра замирает. Глаза расширяются, пальцы сжимаются в кулаки.

— Что ты сказала? – шипит она.

— Я остаюсь. – Голос крепнет, обретает уверенность, которой я сама от себя не ждала. – Я не хочу бежать, Хюмейра-ханым. Я остаюсь с ним.

Что-то отпускает внутри, словно я, наконец, сбросила тяжёлый груз.

Лицо Хюмейры искажается. Презрение сменяется неприкрытой злобой.

— Передумала бежать? – Она хватает меня за локоть, впивается ногтями в кожу. – Ты? Уличная девка? И ты думаешь, что достойна этого дома?

— Мне всё равно, что вы думаете. Я остаюсь.

Она тяжело дышит, изучая моё лицо.

— Что ж, – цедит она, отпуская локоть и поправляя сбившийся платок. Движения резкие, нервные. – Дело твоё. Глупость – болезнь неизлечимая. Но есть проблема.

Пауза. Убеждается, что я слушаю.

— Чтобы организовать твой выезд, мне пришлось задействовать серьёзных людей. Спецслужбы. Я подняла связи, за которые платила годами. Если сейчас просто выйду и скажу, что русская девчонка передумала – влюбилась, – мне не поверят. Решат, что Шахин меня раскрыл, и начнут действовать своими методами. Это никому не нужно.

Хмурюсь. В её словах есть логика, но что-то царапает.

— И что вы предлагаете?

— Пойдём со мной. Сама скажешь им, что отказываешься, подпишешь бумаги – официальный отказ от помощи. После этого они уедут, а ты сможешь дальше вить своё гнёздышко.

Звучит правдоподобно. Но…

— Хорошо. – Киваю. – Только сначала позвоню Шахину.

— Нет! – рычит она. – Я старалась ради тебя. Ты не можешь меня сдать. Просто выйди и подпиши.

Я киваю.

Выходим из комнаты.

Особняк странно пуст. Время близится к полудню, но нет привычной суеты служанок, не пахнет обедом с кухни. Только наши шаги по камню.

Ноги тяжелеют, словно сопротивляются. По галерее гуляет сквозняк, кожа покрывается мурашками. Что-то не так. Что-то разлито в воздухе – неправильное, тревожное.

Хюмейра осматривается – я тоже. Никого. Выдыхает, идёт дальше. А я почему-то снова поднимаю голову.

На верхней террасе, у перил, появляется Мелек. Смотрит вниз, на нас. Встретив мой взгляд, медленно поднимает руку.

Машу в ответ, пытаюсь улыбнуться – губы не слушаются. Мелек провожает меня глазами, полными недоумения. Наверное, странно смотрюсь рядом с Хюмейрой.

Тревога разрастается, заполняет грудь.

Проходим мимо комнаты Максима. Дверь приоткрыта – внутрь заходит его учитель математики с толстой папкой под мышкой. Останавливаюсь.

— Хюмейра-ханым. – Окликаю её. – А как же Максим? Не нужна его подпись?

Хюмейра даже не сбавляет шаг.

— Необязательно. Твоего отказа хватит, с мальчишкой разберёмся потом. Идём, времени мало.

«Разберёмся потом». Царапает.

Мы спускаемся во двор и выходим через заднюю дверь – ту самую, через которую заносят продукты. Она обычно заперта на два засова, но сейчас приветливо распахнута.

Улица снаружи узкая, мощёная стёртым булыжником. Пустая. Ни детей, ни торговцев, ни уличных кошек. Только глухие, слепые стены древних домов, вбирающие в себя уже почти зимнее солнце.

В тени каменной арки стоит машина. Чёрный тонированный минивэн, не привлекающий внимания, но и совершенно не подходящий для этих узких переулков. Двигатель работает, издавая низкий, ровный гул. Никаких опознавательных знаков.