Книга Пленница Мардина. Турецкий ястреб, страница 84 – Вера Рудецкая

Передо мной раскидывается некрополь: известняковые громады с вырубленными арками и гротами. Солнечные блики скользят по каменной поверхности, подчёркивая каждую трещину, каждый след прошедших веков. Где-то в глубине чернеют входы в погребальные камеры. Здесь каждая деталь хранит чью-то историю.

Я делаю шаг вперёд, не оглядываясь. Здесь я не пленница. Я – исследователь.

Касаюсь камня. Он тёплый от солнца, шероховатый. Пыль тысячелетий остаётся на пальцах. Провожу ладонью по высеченным знакам – латынь, почти стёртая временем.

— Здесь хоронили солдат, – говорю тихо, не отрывая взгляда от стены. – Те, кто защищал границу от персов. Умирали от ран, болезней, тоски по дому.

Молчание. Потом тень падает на камень.

Я оборачиваюсь и вздрагиваю.

Шахин стоит совсем близко. Руки в карманах, голова чуть наклонена. Он смотрит на меня с выражением, которого я раньше не видела. Любопытство, смешанное с чем-то ещё.

— Здесь ты другая, – говорит он негромко. – Как будто ожила.

— Потому что здесь меня не запирают.

— Но я тебя больше не запираю. – Пауза. – Или сама не можешь уезжать?

Вопрос бьёт точно в цель. Я отворачиваюсь, делаю вид, что изучаю соседнюю нишу.

Сказать мне нечего.

Шахин обходит меня, идёт вдоль скалы. Останавливается у едва заметной расщелины.

— Пойдём. Есть ещё интересное место. – Оглядывается через плечо. – Если не боишься темноты.

Мы спускаемся под землю. С каждым шагом прохладнее. Свет из входа тускнеет, превращается в серое пятно позади.

Цистерна. Громадное древнее водохранилище.

Когда глаза привыкают к полумраку, я замираю. Высокие своды уходят в темноту. Массивные колонны поддерживают каменное небо. Внизу – чёрная вода, неподвижная, как зеркало. Капли падают откуда-то сверху – редко, гулко.

Воздух плотный, прохладный и слегка сырой, пахнет камнем и застоявшейся водой. Эхо на мгновение задерживает каждое движение, словно сама цистерна замедляет время. Здесь невозможно бежать, но и не хочется – пространство будто обнимает и удерживает одновременно.

— Осторожно, – Шахин идёт впереди. – Камни мокрые.

Я двигаюсь медленно, заворожённая величием этого места, веду рукой по стене. Это похоже на храм, воздвигнутый не богам, а воде – самому драгоценному сокровищу. Известняк холодный, влажный.

Наклоняюсь, чтобы рассмотреть выбитые знаки, и нога соскальзывает.

Даже вскрикнуть не успеваю.

Рывок – его рука обхватывает талию, притягивает к себе. Я упираюсь ладонями в его грудь.

Мы замираем.

Где-то капает вода. Эхо растворяется в темноте. Дыхание Шахина согревает висок. Под ладонями – твёрдые мышцы, тепло сквозь ткань рубашки.

Поднимаю голову. В полумраке его тёмные глаза. Взгляд тёмный, сосредоточенный. Он смотрит так, будто видит меня впервые. Или видит что-то, чего раньше не замечал.

Прямо сейчас отчётливо понимаю – не хочу его отталкивать. Хочу прижаться ещё сильнее. Но не двигаюсь. Руки лежат на его плечах. Я чувствую напряжение мышц.

— Вода точит камень не силой, а постоянством, – говорю я. По-турецки. – Так?

Его дыхание сбивается.

— Наконец, ты меня поняла. – Его рука поднимается. Большой палец касается моей скулы – едва ощутимо. – Эти места ломают чужих, – его голос тихий, хриплый. – Но если принять их… они начинают защищать.

Он говорит не о древних камнях. Мы оба это понимаем. Понимаю и другое: я уже сделала выбор. Давно. Может, в тот момент, когда он впервые посмотрел на меня. А может, позже. Теперь уже не понять.