Книга Пленница Мардина. Турецкий ястреб, страница 19 – Вера Рудецкая

Она встаёт на дрожащих ногах. И тут её плечи начинают трястись. Беззвучные рыдания сотрясают худое тело.

Шахин обнимает сестру.

Я застываю.

Это не властный жест. Не демонстрация контроля. Это… нежность. Осторожная, почти отцовская нежность к старшей сестре.

Он прижимает её голову к своему плечу. Гладит по спутанным волосам. Говорит что-то тихое – я не слышу слов, но интонация успокаивающая, мягкая.

Мелек прижимается к нему, как ребёнок, ищущий защиты. Её пальцы сжимают его рубашку.

Я стою за углом, не в силах отвести взгляд.

Он способен на такую нежность?

Этот человек, который похитил меня. Который держит меня здесь против воли. Который смотрел на меня с холодной властностью и говорил, что я принадлежу ему.

Этот человек способен вот так обнимать плачущую сестру?

Трещина. Маленькая трещина в образе монстра, который я выстроила в голове.

Мне это не нравится.

Легче ненавидеть монстра. Легче планировать побег от чудовища. Но как ненавидеть человека, который…

Я слишком увлечена сценой. Слишком потеряна в своих мыслях.

Мне лучше уйти.

Выпрямляюсь и локтем задеваю что-то на узком выступе стены.

Керамический горшок с цветком падает.

Грохот разбивающейся керамики взрывается в ночной тишине.

Время замирает.

Шахин мгновенно поворачивает голову в мою сторону.

Наши взгляды встречаются.

Одна секунда. Одна проклятая секунда, в которой я вижу, как его глаза расширяются от удивления, потом сужаются в понимании.

Я срываюсь с места.

Хватаю осколки горшка – инстинктивно, бессмысленно, будто это что-то изменит – и бегу.

Босые ноги больно ударяются о камни. Сердце колотится в ушах. Двор кажется бесконечным.

Врываюсь в свою комнату.

Захлопываю дверь.

Прислоняюсь к ней спиной, пытаясь отдышаться. В руках всё ещё осколки – я роняю их. Они со звоном рассыпаются по полу.

Дышу. Просто дышу.

Он видел меня. Он знает, что я была там. Что я всё слышала.

Что он сделает? Накажет? Запрёт? Лишит той призрачной свободы, что есть сейчас?

Я медленно отхожу от двери.

И застываю.

В огромном арочном окне снаружи на узком балконе – силуэт.

Широкие плечи. Высокая фигура, которую я узнала бы в любой темноте.

Шахин.

Он стоит за стеклом, глядя на меня. Лунный свет за спиной превращает его в призрака ночи. Лица не видно. Но я чувствую его взгляд.

Шахин стоит за стеклом. Лунный свет за его спиной выхватывает из темноты силуэт, чеканит детали: острый ворот рубашки, прядь иссиня-чёрных волос, чуть склонённую голову.

Лица не разглядеть, но я всем телом ощущаю его взгляд – тяжёлый, пронзающий. Пячусь назад, пока не натыкаюсь на кресло. Руки сами вцепляются в холодную спинку, ища опору.

Тень за окном не шелохнётся.

— Шахин… – срывается с губ почти беззвучный шёпот. Не знаю, к кому я обращаюсь: к нему или к собственному страху.

Сердце замирает, а в следующий миг пускается вскачь, до боли сотрясая рёбра.

Я не двигаюсь. Не дышу. Застыла посреди комнаты – босая, в одном халате, с растрёпанными волосами. И он не двигается. Нас разделяют метры, стекло, ночная тишина. Но я чувствую его так остро, будто между нами натянута невидимая нить. Она дрожит, звенит от напряжения и вот-вот лопнет.

Воздух густеет, его становится трудно вдыхать.

Войдёт?

Часть меня хочет кричать: «Уйди! Оставь меня в покое!» Другая – та, в которой я боюсь признаться даже себе, – замерла в напряжённом ожидании.