Книга Пленница Мардина. Турецкий ястреб, страница 14 – Вера Рудецкая

Я задвигаю платье обратно. Ничего отсюда надевать не стану. Буду ходить в своём, пока оно не истлеет.

На полу гардеробной – обувь. Туфли на каблуках, балетки, кроссовки, босоножки. Аккуратные туфельки в восточном стиле, расшитые камнями – такие, как на миниатюрах в музеях. Так и хочется взять в руку, потрогать, посмотреть вблизи на искусную работу.

Нужно будет потребовать мои кроссовки из машины. Не могу же я вечно ходить босиком.

Возвращаюсь в спальню и продолжаю осмотр.

Подхожу к столику возле кровати. На нём – ваза с цветами. Красные розы, бутоны тугие, ещё не раскрывшиеся полностью. Их аромат наполняет комнату, сладкий и тяжёлый. Рядом – хрустальный графин с водой и стакан. Блюдо с фруктами – виноград, инжир, персики, гранаты – всё спелое, налитое соком.

Открываю ящик стола. Пусто. Никаких ручек, бумаги, ничего, что могло бы пригодиться.

Проверяю другие ящики. Везде пусто. Конечно. Шахин слишком предусмотрителен, чтобы оставить что-то полезное.

Не притрагиваюсь к подносу с едой и иду в ванную. Раздеваюсь. Включаю душ. Горячая вода обжигает кожу, смывая грязь дороги, пот страха, ощущение его рук на моей шее.

Я стою под струями воды и позволяю себе момент слабости. Закрываю глаза. Представляю, что вода смывает не только грязь, но и последние часы. Что сейчас я проснусь в своей комнате, и соседка будет ворчать, что я опять проспала первую пару.

Максим. Прости меня. Я не приду в субботу. Ты не бросишься мне на шею, не назовёшь меня твоей любимой Санькой. Но я обещаю – я найду способ вернуться. Клянусь тебе.

Выхожу из душа, вытираюсь мягким полотенцем. Надеваю халат – он пахнет лавандой. Стираю руками в раковине свои вещи и развешиваю куда придётся: нижнее бельё на край ванны, футболку на дверцу душевой кабины, джинсы на спинку стула. Сушилки нигде нет.

Я слишком устала. Подхожу к кровати. Она огромная, мягкая, застеленная покрывалом с вышитыми узорами. Простыни из хлопка – я узнаю по ощущениям, мама любила такие, когда была жива. Подушки пуховые, их так много, что можно построить крепость.

Я забираюсь под одеяло. Гашу свет.

В темноте комната кажется ещё больше. За окном мерцают далёкие огни. Где-то вдали слышен звук – протяжный, тягучий, полный древнего смысла. Он несётся по долине раскатистыми волнами, и от этого хочется плакать. Должно быть, это муэдзин призывает верующих к молитве.

Я лежу с открытыми глазами, глядя в темноту.

Завтра начну искать слабое место в этой клетке.

А сегодня просто выживу.

Закрываю глаза.

И тут слышу звук – тихий скрип. Дверь. Моя дверь медленно открывается, и старые петли жалуются на каждый миллиметр движения.

Глаза распахиваются. Я замираю, не дыша, вцепившись в одеяло.

Дверь медленно открывается, и старые петли жалуются на каждый миллиметр движения.

Я замираю под одеялом, не дыша, вцепившись пальцами в ткань. Сердце колотится так громко, что, кажется, его слышно по всему Мардину.

Неужели…

Нет, это не Шахин.

Силуэт в дверном проёме – женский.

Облегчение накатывает волной, но тут же сменяется новым страхом. Кто это? Что ей нужно?

Фигура замирает на пороге, словно сама боится войти. Я вглядываюсь в темноту, пытаясь разглядеть лицо. Луна льётся через огромное арочное окно, заливая комнату серебристым светом, и я вижу женщину не старше тридцати пяти – худую, почти призрачную, в длинном тёмном платье. Волосы распущены, чёрные, до пояса. Она стоит неподвижно, и в лунном свете кажется существом из другого мира.