Книга Черный лебедь, страница 120 – Злата Тур

Отведенная неделя пролетела одним махом. Анна, как квалифицированная сиделка, познала все тонкости ухода за больным и, кроме того, под руководством добродушной медсестры, которая наиболее прониклась сочувствием к влюбленным, научилась делать уколы. Как коршун, она следила за капельницами, не позволяла Глебу лишний раз встать с постели, чем вызывала у мужчины эмоциональную бурю. С одной стороны — он просто таял от такой заботы, с другой — готов был ругаться — положение беспомощного младенца его бесило, вызывало чувство стыда.

Но после всех испытаний, что выпали им на долю — это был их первый сознательный опыт совместного существования. Все вопросы решены. Все слова сказаны. Единственное, чего так болезненно не хватало — физической близости, которую отчасти заменяли нежные поглаживания и целомудренные поцелуи. Ведь стоило чуть углубить поцелуй, и …но об этом думать они себе запрещали.

Кто бы мог подумать, что больничная палата может нести столько романтики!

День выписки пришелся на субботу. Рогозин, по случаю выходного, решил посвятить его другу, предоставив Анне возможность пообщаться со своей женой и пройти сокращенный курс «Молодой хозяйки». Девушка давно решила, что ее хищник (мужчины ведь любят мясо) будет есть только из ее рук. Она безмерно гордилась тем, что уже научилась варить куриный бульон — лучшее средство для восстановления сил — и поила Глеба в больнице чуть ли не из ложечки, тем самым вызывая притворный протест и внутреннее упоительное чувство нужности.

Мужчины — большие дети. Под маской суровости, скептицизма, порой цинизма прячется трогательная потребность быть обласканным. И, наверно, чем сильнее эта потребность, тем глубже она прячется в настоящем мужчине. Ведь он считает, что это проявление слабости…

И Штольцев в этом плане не был исключением. Сейчас он наслаждался той аурой заботы, которой окружила его Анна. Но отчаянно делал вид, что просто подчиняется от безвыходности положения.

Девушка забрала в свои маленькие руки бразды управления процессом выздоровления.

И каково же было ее изумление и огорчение, когда вернувшись от Натальи с приподнятым настроением, книгой рецептов и свежими идеями, она увидела на кухне картину, сопоставимую с благодушными «Кутежами» Пиросмани. Стол украшали две бутылки, бывшие домиком для благородного напитка. Одна из них была пуста, вторая на половину наполнена. На тарелках — сыр, порезанный лимон, две шоколадки, не удостоенные чести быть вынутыми из фольги, полторашка минералки. Дым столбом и счастливые лица друзей, державших рюмки в фазе тоста, завершали простоту и непринужденность композиции.

Глотнув воздуха, Анна приготовилась к горячей обличительной тираде. Однако страх за любимого оказался сильней желания усовестить кутежников, и она расстроено и тихо выдавила из себя:

— Сан Саныч!!! Вы что, хотите меня молодой вдовой оставить?! И друга вам не жалко! Как вы могли! Глебу ни курить, ни пить нельзя! Он же на лекарствах еще! А вы…, — глаза ее, полные укоризны, готовы были наполниться слезами.

Рогозин расхохотался. Прозвучало торжествующее «Дзынь» и тост:

— За наших любящих и любимых женщин! — и сопровождаемые изумленным взглядом девушки рюмки сначала направились к ноздрям пирующих, вызвав сладкий вздох, а затем под стол, прямиком в двухлитровую банку из-под огурцов.