Книга Любовь цвета клубники, страница 102 – Лия Джей

Дверь открывается со скрипом. Сколько раз мы предлагали поменять крепеж, Николас не разрешает. Он трясется над каждой пылинкой в своем кабинете. Когда я прохожу в комнату, меня тут же окутывает запах старого дерева и папирос, запах воспоминаний и истлевшей молодости.

В кабинете деда мрачно, это единственная темная комната у нас в доме. Бордовые стены, черный кожаный диван и два кресла из того же материала, между ними – кофейный столик, у другой стены – мощное дубовое бюро, над ним – голова быка. Фьори подарили на день рождения в прошлом году. После торжества дед шепнул мне на ухо, что это чучело – полная безвкусица, но на стену все же повесил.

Я раскрываю бордовые шторы, впуская в комнату свет. В этот момент дверь скрипит, и за спиной у меня раздаются шаркающие шаги.

— Задвинь, – бросает дед.

Я делаю вид, что не расслышал. Сажусь в кресло и скрещиваю руки на груди. Дед прищуривается, задергивает шторы, а затем намеренно медленно направляется в мою сторону. Опустившись в кресло напротив, достает папиросу из портсигара и закуривает. На мизинце у него поблескивает тонкое серебряное колечко, похожее на венок из лавровых листьев. Николас никогда его не снимает. Я как-то спрашивал, талисман ли это. Дед тогда хмуро зыркнул на меня и бросил: «Просто нравится».

— Ну и? К чему был этот демарш?

Николас выпускает сизый дым и цокает языком. Я сажусь в кресло напротив и складываю руки в замок.

— Я не согласен.

— Сидеть в темноте? Или что, малой?

— На твои условия. Или, вернее сказать, условия Фьори.

— Не нравится быть одним из двух управляющих? Хочешь решать все сам?

Краешки его усов ползут вверх. Снисходительно-издевательская улыбка.

— Конечно. Это ведь моя жизнь.

Дед делает затяжку.

— Ты не справляешься один, Луи. Если бы твои решения приводили к нужным результатам, я бы не стал тебе препятствовать. Вообще бы не лез в твою жизнь, – передразнивает он.

Я сжимаю челюсть.

— Но пойми, Il Rosso – это не только твоя жизнь. Это мое детище. Это детище нашей семьи. – Он кладет папиросу на пепельницу так, чтобы она не касалась кончиком дна и продолжала тлеть. – И с некоторых пор не только нашей. Фьори приложили немало усилий, чтобы поднять ресторан в тяжелые времена…

— Я знаю, но сейчас речь не о ресторане. А о моей жизни. О помолвке с девушкой, которую…

Я делаю глубокий вдох. Легкие будто заполняются морской водой. Тяжело дышать, внутри все горит и щиплет.

— …которую я не люблю.

Несколько долгих секунд дед молчит. Барабанит пальцами по столу с отстраненным, задумчивым видом. Я жду, что он снова начнет читать мне нотации о том, что чувства не должны противоречить разуму, но этого не происходит.

— Все дело в той русской девчонке, да? – в голосе чувствуется легкая грусть, что удивляет меня.

Я решаю, что нет смысла лгать. Киваю. Дед медленно качает головой, затем берет папиросу и делает затяжку. Когда серое облачко перед его лицом рассеивается, он произносит ледяным тоном:

— Или она, или наследство.

Поднявшись с кресла, он подходит к бюро и достает из ящика какую-то бумагу. Зажав в зубах папиросу, резким движением, будто боится передумать, ставит внизу подпись.

— Все, завещание подписано. – Дед машет листком, а затем со злостью припечатывает его к столу. – Доигрался.

Я поднимаюсь с кресла и подхожу ближе. Хочу прочитать, что там написано, но дед не дает.