Книга Ангел с разбитыми крыльями, страница 100 – Янина Логвин

— Бери её, Кайно, и неси в машину. Если эта дура не врет, мне придется решить проблему и заткнуть рты легавым. Но если вздумаешь её лапать — оторву тебе руки!

Так я снова оказалась в доме, который Лоренцо снял для нас и куда наведывался чаще, чем в свою семью, оставляя меня под постоянной охраной.

Дни, когда его не было, были счастьем даже в моей тюрьме. Но когда он появлялся, тюрьма становилась адом. Фальконе делал со мной, что хотел, ломая психику и ожидая покорности. Любви и преданности в глазах.

Не получая ласк благодарной любовницы, злился на мое молчание и бесчувственность, упрекая, что ради меня оставил всех своих шлюх, а я не способна это оценить.

Как же, я ведь была измазана похотью подонков, которых Лоренцо использовал и мешал с грязью, и он искренне верил, что снизошел ко мне, силой раздвинув ноги и взяв после них.

— Так и быть, Ева, родишь ребенка и оставишь в больнице. Только после этого сможешь выходить со мной на улицу. Я не собираюсь быть посмешищем в глазах своих парней и терпеть рядом чужого ублюдка. Мне нужны мои дети. Избавишься, и я подарю тебе автомобиль.

Те дни проходили перед глазами как страшный сон, от которого не было способа очнуться. Я не собиралась быть мамой и понимала, что не смогу воспитать ребенка в условиях своей тюрьмы. Но иногда моя смелость — тихая, но упрямая — пугала меня саму.

— Чем твой ублюдок будет лучше этого?

Пощечина была сильной и сшибла с ног, я ударилась о стену. Обычно Лоренцо легко разбивал мне губы, когда злился, а потом усаживал на колени и долго слизывал с них кровь, наматывая мои волосы на свою руку.

— Хочешь, чтобы я развелся, а, золотая? Тогда ты полюбишь меня?

Было страшно отвечать чёрным глазам, и всё, что оставалось, пока они приближались — это молчать.

— Отвечай, ведьма, тогда?!

Лоренцо мог что угодно видеть в моих глазах: страх, покорность, боль, ненависть, но только не любовь.

— Я ещё не простил тебя, Ева. Никого из вас! Не могу смотреть на твое пузо и гадать, чьего выродка ты в нем носишь?… Оставишь в больнице, сказал! Или я сделаю с ним то, что обещал!

Роды наступили раньше, в восемь месяцев и неделю. Я была измучена и худа и, наверное, готова умереть, если так случится.

Пока длились схватки, сцепила зубы и не кричала — к тому времени я уже привыкла к боли и мысли, что оставлю ребенка в родильном отделении общественной больницы. В неё меня привез шофер Лоренцо, заставив сказать по научению босса, что я рожаю без ведома родителей, а кто отец — не знаю.

Вот такая гулящая малолетка.

Когда я повторяла это, хотелось умереть от стыда.

— Ну вот и все! У тебя принцесса, девочка! Хочешь посмотреть?…

— Н-нет…. не знаю.

— Ух, какая крикунья! Крохотная, и откуда только силы берутся?

Доктором, принявшей у меня роды, оказалась женщина лет шестидесяти — низенькая, круглая и очень приветливая. Она положила мою дочь под специальную лампу рядом с родильным столом и принялась делать свою работу, все время посматривая в мою сторону и улыбаясь.

Уже потом я поняла, что эта женщина знала о жизни гораздо больше, чем молодая испуганная роженица. И увидела больше, чем я рассказала.

— Нет, вы только посмотрите на неё — какая красавица, вся в маму! Пальчики кукольные, губки бантиком, а щечки наливные — ну точно вишенки! И волосики, когда пушок спадет, будут золотистые, как у тебя. Я деток сразу вижу!