Книга Грецкий орешек, страница 90 – Ната Вади

— Спас... — выдыхаю я, и в этом слове столько горечи, что она почти осязаема. — Знал бы тогда, кого я пригрел на груди, в жизни бы к ней не подошёл.

Делаю ещё шаг ближе к моей девочке. Она не отстраняется. Прижимаю её за талию ближе к себе, ошущая, как её тело напряжено, но податливо. Устало опускаю голову и утыкаюсь носом ей в шею. Закрываю глаза, хоть немного стараясь успокоиться насколько это возможно. Мне кажется, пора пропить курс каких-то успокоительных, иначе тупо не вывезу все обрушившиеся на меня новости. Сердце колошматит, пульс отдаёт в висках, и лишь малышка в руках удерживает меня на грани добра и зла.

Её сладковато-фруктовый запах уводит мои мысли в другую сторону, отвлекает. Прижимаюсь губами к её шее — к тому месту, где бьётся пульс. Потом провожу по этому месту языком. Сладко, вкусно, блаженно. Ощущаю, как она шумно выдыхает — сбивчиво, прерывисто — но остаётся на месте, не двигается.

Не отталкивает.

Теряю ориентир, контроль, себя в ней. Второй раз за день прижимаюсь к её губам своими, мне это требуется как кислород. Я уже не смогу вернуться к игнору или наигранной нами обоими неприязни — всё повернулось на сто восемьдесят. Хотя лучше сказать «встало на круги своя».

Наташа не даётся и отстраняется, упирается ладонями мне в грудь, отталкивает.

— Мирослав... — с укором начинает она. Только вот пылающие щёки даже в полумраке вечера выдают девчонку с потрохами.

— Наташ, в этот раз не отступлюсь. По-моему, я уже прямо сказал.

Она мотает головой, отталкивает меня активнее, смотрит как будто непонимающе и очень явно начинает злиться. Взгляд становится более жёстким, а брови сходятся к переносице.

— Я же всё объяснила!

— Так я и услышал, поверь, — боль в голосе скрыть у меня не получается. Она просачивается в каждое слово. — Только вот я не твой бывший муж и никогда тебе ничего плохого не сделаю.

— При чём здесь это? Речь же...

— О сексе? — перебиваю я. — Мы разберёмся.

— Какой же ты непроходимо твердолобый! — она топает ножкой, и это меня исключительно умиляет.

Самая красивая девочка, которая будет наконец моей. Всё исправлю. У нас будет по высшему разряду.

— Я предпочитаю называть это уверенностью, «твердолобость» звучит грубовато, птичка.

Да, моё сознание снова пошатнулось от очередной порции правды. Уверен, что приеду домой и буду миллион раз всё обдумывать и страдать по той возможности, где я потенциально мог бы ей помочь. Но если поддаваться упадническим настроениям, ничего хорошего не выйдет. Я не могу позволить себе утонуть в чувстве вины.

Мы правда во всём разберёмся. Я до боли в этом уверен.

В относительной тишине собираем вещи и садимся в мою машину. К активным действиям я перейду завтра. Сегодня нам обоим нужно переварить весь этот поток информации.

Когда птичка пристёгивается, какое-то время наблюдаю за её движениями: как поправляет ремень, откидывает волосы с лица. Наверное, успеваю слегка залипнуть, потому что прихожу в себя на том, что на меня смотрят, нет, даже гневно взирают красивые светло-карие глазки.

— Что? — шипит Натали.

— Просто чтобы ты была в курсе: я собираюсь за тобой увиваться. Активно. И абсолютно серьёзен, когда говорю, что не отступлюсь.

Наташка в сотый раз закатывает глаза, откидывается на кресло и дует пухлые губы. Прядь волос падает на лицо, она сдувает её, но тщетно. Подавляю улыбку.