Книга Грецкий орешек, страница 80 – Ната Вади

— Ответь на вопрос, — настаиваю я.

— Я в любом случае не смогу дать тебе того, что ты хочешь.

На секунду я ощущаю себя так, будто меня со всей дури ударили в живот. Воздух вышибает, а в глазах темнеет.

— Ты спросила, чего я добиваюсь? — тихо спрашиваю, стараясь сдержаться, не подойти к ней и не встряхнуть за плечи, чтобы она пришла уже в себя. — Тебя. Как и всегда — только тебя. И в этот раз не отступлюсь, потому что я не идиот, блять! И тебе помогу мозги на место поставить, оно, Наташ, явно требуется. Тем более я не гордый, бегать за тобой мне не привыкать.

На этих словах двигаюсь к выходу. Каждый шаг даётся тяжело — ноги будто в цементе.

Иволгина молчит и теребит ткань своего платья. Пальцы скручивают её в мелкие складки, разглаживают, снова скручивают. Девушка не смотрит на меня, больше не пытается спорить. Стоит, опустив голову.

— Заеду за тобой после работы, — оставляю за собой последнее слово и выхожу за дверь.

Не слышу ответной реакции Натали на последние мои слова, потому что мне оно и не надо. Если бы я не увидел в моей девочке ответного импульса, наверное, сдался бы тут же. Но я же видел, черт возьми! Он был и есть. В том, как она чаще задышала, когда я сказал про «любимую девушку». В том, как дёрнулась ко мне, когда я поцарапал губу.

Не сможет дать мне того, чего я хочу? Это ещё блять что такое, в её представлении, я не пойму. Ладно, отмечаю себе мысленно данный момен галочкой, чтобы с ним разобраться.

И что значит «только-только прихожу в себя»? Вообще неплохо бы понять, почему она развелась с мужем. Не, мне сам факт их расставания очевидно на руку — тут всё отлично. Но кажется, там что-то нечисто. Прям на уровне подсознания ощущаю. Экстрасенсорно, блин, я бы сказал.

Вчера ещё хотел к Наташке наведаться, но мне объективно надо было успокоиться. Тем более, что я в какой-то момент обнаружил себя на сайте авиакомпании добавляющим в корзину билет до Ванкувера. Настолько мне хотелось придушить Алинку. Я представил, как лечу через океан только для того, чтобы посмотреть ей в глаза и спросить: «Нахуя? Какого черта ты это сделала? Какое право имела?»

Ладно, Бог с ней в Вяземцевой. Даже разгонять эту тему не хочется...

А вот Иволгину я хренас два теперь отпущу, понятно?! Ничего страшного, подождём, сколько требуется, чтобы она перестала ломаться, разберёмся во всём, но придём друг к другу в любом случае.

Потому что она моя. Не в плане какой-то физической принадлежности — боже упаси, я не тронутый умом собственник.

А простомоя. Не знаю, как это толком объяснить даже...

Мне вообще в принципе никто кроме неё не нужен.

Вот, блять, у нас, конечно, семейство диких однолюбов. Спасибо тебе, отец, за такую наследственность.

Наташа

— Твою же мать! — восклицает Ланскова, когда я заканчиваю пересказывать ей события последних двух дней, включая сегодняшнее утро. Она сидит напротив меня, откинувшись на спинку кресло, и я наблюдаю за почти бесконечным процессом округления её глаз. — Во-первых, я ещё раз убеждаюсь, что мужики сплетничают похлеще женщин, — она проводит рукой по лицу, будто пытается стереть с него изумление. — А во-вторых... блин, ты же мне даже не рассказывала, что у вас с Мирославом всётак вышло пять лет назад, — а вот в этой фразе уже сквозит обида.