Книга Грецкий орешек, страница 29 – Ната Вади

— Значит, хорошо общаетесь по-прежнему? — провожу рукой по краешку стола. Темное дерево под пальцами. — Занятно... Что ж ты своей подруге не сообщила, в логово кого она направляется.

Юлька устало откидывается на кресло, скрещивает ноги и хлопает крышкой ноутбука, который частично закрывал обзор.

Сейчас что-то начнется.

— Да разве ж кто-то мог подумать, что ты в здравом уме и твердой памяти будешь прямо на нем предлагать ей переспать! — почти вскрикивает Пуртова.

— Не прямо на нем...

— Ой, прости, — перебивает она меня с сарказмом. — Через пять минут после его окончания.

— Да черт! — взрываюсь я. — Вопрос не в Иволгиной, я не собираюсь ее обсуждать! Не за этим я здесь!

— Да мне похрен, зачем ты здесь, Мирослав! — вторит мне тем же тоном девушка. — Нам в принципе не о чем говорить, понятно? Ты показал свое отношение к своим друзьям. Дважды, заметь! Да ты мне противен! — последнюю фразу она говорит почти шепотом, но в этом столько яда, что хватит на десятерых.

Мне окончательно срывает башню: вскакиваю со стула и начинаю ходить туда-сюда по кабинету, пытаясь успокоиться. Руки чешутся, хочется стукнуть кулаком по какому-нибудь предмету, но я сдерживаюсь. И впервые после всего, что натворил, желаю не просто объясниться. А извиниться. Эта мысль обухом бьет по голове. Я пытался объясниться раньше, рассказать, что на меня так повлияло. Но вот извиниться не пробовал ни разу.

Даже в мыслях не проскользнуло...

— Да я сам себе противен, неужели ты не понимаешь? — хватаюсь за голову и разворачиваюсь к пышущей злобой Юльке. — Мне от самого себя тошно было. И до сих пор так.

Пуртова молчит, ждет. Впервые за столько лет она дает возможность высказаться, а мне только это и надо. Все эти многоходовочки, продуманные мостики между мной и Иволгиной, идут по одному месту. Потому что дело не в ней. А в том, что мне до боли хочется всё, что я проебал, вернуть. Речь о дружбе, о близких людях, о тех, кто знает меня с пятого класса.

— Мне жаль, Юль. Я приношу извинения. Виноват перед всеми. Вот что я должен был сказать тогда. Быть честным, не искать оправдания и причины. Сашка... — мой голос на этом имени ломается, а Юлька дергается словно от боли. Наблюдаю в режиме реального времени, как её глаза наполняются слезами.

Она быстро отворачивается, смаргивает, но я всё равно замечаю. В горле пересыхает.

— Когда Сашка погиб, я места себе не находил. Билеты купил сразу, естественно. Я... винил себя, ведь тогда тачкой своей ему разрешил попользоваться, типа нахрена мне эта рухлядь в Канаде. Это была моя тачка, Юль. На ней он разбился, ты же и так знаешь. Если бы я прошел ТО хотя бы перед отъездом, такого бы не случилось. И он... был бы жив, — воздуха не хватает, я пытаюсь перевести дух. Грудную клетку сдавливает. Невероятным усилием заставляю себя продолжить: — Я приехал в аэропорт, но не смог улететь. Не представлял, как буду смотреть в глаза его родителям, сестре, вам всем. И не хотел видеть Санька мертвым, глядеть, как его собрали по частям и положили в гроб. Не смог. И я слабак. Абсолютный.

— Зато смог улететь на Гавайи через неделю со своей Вяземцевой. Это ты смог, — чеканит Пуртова, но уже без должной ярости. В голосе скорее разочарование.

— Она ныла, канючила, упрашивала, это же было подарком на ее день рождения. Говорила, что наоборот, надо сменить обстановку, расслабиться, забыться. Я поехал с условием того, что там она меня не трогает и фотки не постит. Чтобы...