Книга Моя чужая женщина, страница 23 – Ольга Дашкова

Как только мы встречались с братом в коридоре или в столовой, не могли не говорить об этом, потому что это все не укладывалось в голове, это все было не с нами. Но с каждым днем жестокая правда накрывала с головой и утягивала на дно реальности.

Я понимала, но еще не могла поверить, что мама не придет. Все равно плакала ночами, но уже тихо глотая слезы, в таких местах ты вообще быстро принимаешь установленные правила, адаптируешься, чтобы выжить.

У каждого воспитанника детдома есть своя история, в которой за ними обязательно кто-то придет и заберет. Мама уехала на заработки, папа пропал в тайге на охоте, но они скоро обязательно приедут. Но все гораздо проще, мать безбожно пила, а отец сидит в тюрьме.

За нами с братом никто не пришел. Оказывается, у нас нет ни одного родственника. Разве такое возможно?

Все эти годы я часто просыпаюсь ночами от звуков глухих ударов и хруста ломающихся костей. Он пробирает до дрожи, тело покрывается липкой испариной. Я знаю, кто и что делает, и от этого хочется выть, срывая голос, царапая свою кожу до мяса, чтоб не представлять так живо этот звук.

Я все еще чувствую запах сырости и хлорки, это запах моего страха и обреченности. Спусковой крючок сознания, готового за секунду сорваться в пропасть паники.

Я все еще помню вкус своих детских слез и тепло маминых рук. Я никогда не поверю, что мой отец мог забить до смерти молотком мою мать. Но я лично читала уголовное дело с формулировкой: «Убийство, совершенное на почве ревности».

Тихон спросил, есть ли у меня проблемы? Да, у меня их полно – от растоптанного счастливого детства до ложных надежд и постыдной роли любовницы.

— Ты меня слышишь? Эй!

Возвращаюсь из воспоминаний в реальный мир. Я стою у большого окна холодно, убираю руки в карманы, сжимаю ледяные пальцы.

— Из тебя хуевая секретарша, никакой субординации. Он ведь трахает тебя?

Не оборачиваюсь, но представляю, как искажается гримасой ненависти лицо девушки.

— Ты совсем охренела? Здесь никого нет, я ведь могу тебя и послать.Тихон Ильич уехал, но привезли обед.

— А слушай, пошли, вот прям громко и от всей души, давай – пошли, а я пойду.

Быстро развернулась, подошла к девушке, она выше меня на каблуках, резкие черты лица. Яркая красота, брови, ресницы, губы, темные, ниже плеч, прямые волосы, хочется все стереть и нарисовать заново, сделать ее более естественной. Неужели у викингов такой отвратительный вкус?

— Совсем больная?

— Как тебя зовут?

— Света.

— Слушай, Света. Я ведь тебе до чертиков неприятна – и кулер сломала, и стакан разбила, и вела себя хамски, нас в детдоме не учили манерам. А еще у меня два привода по малолетке по хулиганке, мы тогда с парнями девице одной вроде тебя лицо порезали, кровищи было жуть.

Господи, несу первое, что в голову придет, я таких баек знаю сотни, даже в одно время хотела быть следователем, раскрывать преступления, узнать, что случилось с родителями.

Но мне запретили, как запрещали многое.

— Чего ты хочешь?

Света часто моргает, глаза бегают. Но соображает, это радует.

— Тебе ведь он нравится, да?

— Кто?

— Хозяин. Звучит-то как, прям до судорог.

— Не твое дело.

— Правда, не мое. Но ты меня сейчас выпустишь отсюда, а я не стану к нему приставать.

Двигаюсь ближе, облизываю губы, делаю яркий жест языком за щекой, изучаю ее реакцию.