Книга Сдавайся Капитан, это Любовь, страница 12 – Ольга Дашкова

Почему-то именно здесь, в деревне, с дочерью жены моего отца, которая шумная, неуправляемая и которая совсем не в моем вкусе, эта логика давала сбой.

Вероника была хаосом. Абсолютным, последовательным, неисправимым хаосом.

Она снимала гусей в венках. Она лезла через заборы в крапиву без фонарика, в одной кроссовке, в коротких шортах. Она могла разбудить тебя в ноль часов тридцать минут из-за пропавшего гуся, а через пять минут стоять у пруда в темноте и говорить такие вещи, что у тебя перехватывало горло.

Она не боялась меня. Совсем. Ни тона, ни взгляда, ни молчания. Она смотрела на меня как на равного, как на человека, у которого можно потребовать честного ответа и получить его. Это был непривычный опыт. Не неприятный — непривычный.

Кофе я все-таки выпил. Невкусный, потому что перекипел, пока я стоял у окна и думал о вещах, о которых не следовало думать в рабочее время.

Потом вышел во двор.

На соседнем участке было тихо. Занавеска на окне Вероники задернута — спит. Антон сидел у калитки с видом гуся, который примерно понимает, что о нем думают, и в целом с этим согласен.

— Ты доволен? — спросил.

Антон моргнул.

— Закономерный вопрос, — согласился и пошел проверять огород.

Клубника после вчерашнего нашествия выглядела удручающе. Кусты примяты, несколько вырваны с корнем. Я осмотрел, прикинул, что можно спасти. Примерно треть.

Не катастрофа, но неприятно, в том числе потому, что огород принадлежит Раисе Захаровне, которая доверила его нам, то есть, по существу, мне, потому что Вероника была категорией непредсказуемой.

Хотя про зону ответственности она сказала правильно. Признала без подсказки. Это уже что-то.

Баба Клава появилась в половине десятого.

Я услышал ее со стороны улицы, женщина шла и уже разговаривала, хотя собеседника еще не было. Это был ее обычный режим работы: начинать рассказ заранее, чтобы к моменту встречи уже быть на середине.

— Иван Миронович, доброе утро! — она вошла в калитку, осеклась и посмотрела на меня. — Ах нет, это Дима. Вылитый отец, я каждый раз путаю.

— Доброе утро, Клавдия Петровна.

— Как спал?

— Нормально.

Это было неправдой. Но некоторые ответы существуют не для передачи информации, а для поддержания разговора в рамках приличий.

— Я к тебе с просьбой, — она поставила корзинку на ступеньку. — У меня в сенях дверь перекосило, открывается с трудом. Никитич говорит, петли надо переставить, а сам не берется. Руки, говорит, не те. А у него руки-то нормальные, просто лень. Вот такой человек, жена у него была Марья, я тебе рассказывала? Работящая была женщина, при ней и забор стоял, и крыша не текла, и огород…

— Клавдия Петровна.

— Да-да, помер Никитич, к чему я. Нет, не помер, я это к тому, что Марья-то еще в живых, она к дочке уехала в Тверь, вот с тех пор у него руки и не те, потому что некому за ним следить. А ты смотри, Дима, оженись вовремя, это я тебе по-соседски говорю, потому что потом — сам видишь.

— Дверь посмотрю.

— Вот и хорошо, — она удовлетворенно кивнула и тут же продолжила: — Я тут с Зиной говорила, это которая кур держит, видел ее?

— Видел.

— Она говорит, ночью гусь к курятнику приходил. Твой, что ли? Или Раечкин?

— Раечкин.

— Антон, да? — она посмотрела на гуся с уважением. — Ну, этот далеко пойдет. Характер есть. Вы с Вероничкой вместе искали?