Книга 100 килограмм Любочки для Тракториста, страница 23 – Ольга Дашкова

Я ее узнала секунды через три. Ямочки на щеках. Светлые волосы. Алена Парамонова, теперь, очевидно, Латышева, хотя уже бывшая. Та самая одноклассница, ради которой Сергей на парту принесли черемуху.

Она тоже меня узнала. Прошлась взглядом сверху вниз: по рубашке, по голым ногам, по растрепанным волосам и усмехнулась. Нехорошо усмехнулась.

— Зайцева, — сказала. — Надо же. Жирный Заяц добрался до цели.

Вот как.

Почувствовала, как внутри что-то сжалось — рефлекс, выработанный еще в школе. Но это была уже другая я. Та, которая сжималась и молчала, осталась в том десятом классе. Здесь стояла другая.

— Алена, — сказала спокойно. — Ты с ключом заходишь в чужой дом. Это называется по-разному, и не все варианты приятные.

— Чужой? — она подняла бровь. — Я здесь семь лет прожила, Зайцева. Это мой дом.

— Бывший. Как и муж.

Она шагнула ближе. Что-то в ее лице поменялось, стало острее, злее.

— Господи, Зайцева, ты думаешь, он тебя любит? — голос был тихий и очень неприятный. — Серега пожалел тебя. Он всегда жалел таких, но не показывал это. Ты еще в школе с него глаз не сводила, он знал, смешно было. А сейчас ты приехала, такая москвичка, в платьях своих, на крутой тачке, и он решил — ладно, чего не сделать человеку приятное. Не молодой уже, скучно одному. Но это пройдет, Зайцева. Слюни подбери.

Я слушала. Не перебивала. В голове было странно тихо, та самая тишина, которая бывает перед тем, как сказать что-то важное.

— Закончила? — спросила.

Она моргнула. Видимо, ждала другой реакции.

— Теперь я буду говорить, — сказала. — Ты приехала в дом, в котором больше не живешь, с ключом, который давно пора вернуть, чтобы сказать мне, что я себе что-то надумала? Это называется не уверенностью, Алена. Это называется страхом. Ты боишься, что он счастлив без тебя. Это видно.

— Ты...

— Я не закончила, — голос у меня был ровный. Я научилась этому на переговорах, говорить тем спокойнее, чем сильнее хочется кричать. — Я не та девочка, которую ты помнишь. Та девочка молчала. У меня теперь другие привычки. И знаешь что еще? Мне жаль тебя. Серьезно. Потому что ты приехала сюда утром, одна, с ключом от чужого дома. Это говорит о твоей жизни больше, чем ты хотела бы.

Алена смотрела на меня. Что-то в ее лице дрогнуло, не раскаяние, что-то другое, сложнее. Я ушла в комнату, переоделась в свое платье, взяла телефон, сумку. Надела все молча, аккуратно, не торопясь, потому что торопиться означало показать, что она меня задела.

Она задела. Но это мое, не ее. Вышла из дома, не попрощавшись. Дверь закрыла тихо. До бабушкиного дома было минут десять пешком. Первые пять я шла нормально, прямо, быстро, глядя вперед.

Потом что-то сломалось где-то в районе горла, и слезы пошли сами. Просто потекли и все, без спроса, без предупреждения. Дорога поплыла, я шла по памяти и вытирала щеки тыльной стороной ладони, и это не помогало.

Не реви, — говорила я себе. Не из-за него. Не снова.

Но это были уже не те слезы, что в семнадцать лет. Тогда плакала от того, что не нужна. Сейчас — от того, что нужна, поверила в это, и кто-то пришел и сказал, что это ненастоящее.

Бабуля ждала на крыльце, увидела мое лицо и встала.

— Любочка...

— Все хорошо.

— Ты плакала.

— Пыль в глаза попала.

— Пыль?

Прошла мимо нее в дом. Достала чемодан из-под кровати. Первый, самый большой. Открыла.