Книга Пышка и драконы берутся за дело, страница 75 – Лана Яснеева

— А потом мы нашли его дневник, — добавляет Май. — Он лежал на столе. На самом видном месте. Пятнадцать лет он записывал туда всё. Каждую мысль о мести. Каждый шаг плана. Он даже даты ставил.

— Он хотел, чтобы его поймали? — спрашиваю я.

— Не знаю. — Жан качает головой. — Может быть, хотел. Может быть, пятнадцать лет одиночества и злобы делают с человеком что-то такое, чего мы не понимаем.

— А Томас?

— Томас, — Май вздыхает. — Мальчишка. Глупый, доверчивый мальчишка. Он плакал, когда давал показания. Говорил, что не знал. Что Орсон сказал — слабительное. Что он просто хотел, чтобы Корнелиус опозорился.

— Ему дали условный срок, — добавляет Жан. — Корнелиус попросил за него. Сказал: «Я его выучу. Только на этот раз — правильно».

— Корнелиус? — я удивлённо моргаю. — Тот самый Корнелиус, который кричит на всех и никогда никого не прощает?

— Тот самый. — Жан поворачивается от окна. — Когда судья спросил его, почему он просит за человека, который его отравил, он ответил: «Потому что он — лучший ученик, который у меня был. И потому что я сам виноват. Я обращался с ним как с прислугой. Если бы я был добрее, он бы не поверил Орсону».

Я молчу. Думаю о Корнелиусе — суровом, нелюдимом, вечно недовольном. Оказывается, я его совсем не знала.

— А совет? — спрашиваю я. — Что сказал Маркус?

— Маркус, — Май роется в портфеле и достаёт конверт, — передал тебе вот это. Официальное письмо с извинениями. И благодарность за помощь в расследовании. И приглашение на следующую ярмарку в качестве почётного гостя.

Я беру конверт. Смотрю на гербовую печать. Откладываю в сторону.

— Я не пошла в суд, — говорю я. — Я должна была там быть.

— Ты была там, где тебе нужно быть, — говорит Жан. — Здесь. В безопасности. С ребёнком.

— С детьми, — поправляет Май. — Если верить нашей интуиции.

— С детьми, — соглашается Жан. — И ты нужна им живая и здоровая. А не падающая в обморок в зале суда.

Я вздыхаю.

— Я просто хотела увидеть лицо Орсона. Когда его признают виновным.

— Он не смотрел ни на кого, — говорит Май. — Только на Корнелиуса. Всё заседание. Даже когда приговор зачитывали.

— А Корнелиус?

— Корнелиус смотрел на него. И молчал.

Я представляю себе эту сцену. Двое бывших партнёров. Один — разрушенный и раздавленный. Другой — стоящий на руинах того, что они когда-то строили вместе. Пятнадцать лет ненависти. И финал — в зале суда.

— Дело закрыто, — говорю я.

— Закрыто, — подтверждает Жан.

Мы сидим в тишине. За окном опускается ночь. Я думаю о том, что завтра откроется пекарня Корнелиуса. Что Рури снова будет ворчать на покупателей. Что Линнея испечёт новую партию пышек. Что жизнь продолжается.

Мои руки лежат на животе. Я пока ещё ничего не чувствую — слишком рано. Но я знаю, что там, внутри меня уже зреет нечто новое и прекрасное. Наше чудо.

— О чём думаешь? — спрашивает Май.

— О том, что я чуть не потеряла всё это, — говорю я. — Репутацию. Пышечную. Вас. Если бы меня признали виновной...

— Тебя бы не признали, — говорит Жан. — Мы бы не допустили этого.

— Спасибо. — Я смотрю на него. — Я просто... я никогда не думала, что счастье может быть таким хрупким.

— Оно не хрупкое, — Май берёт мою руку. — Оно просто требует защиты. И для этого у тебя есть мы.

— И у нас есть ты, — добавляет Жан.