Книга Волк в ее голове, страница 64 – Андрей Терехов

Она показывает средний палец с руинами чёрного лака, и снова между нами растекается тяжеленное молчание.

— Значит, ты теперь говоришь, — замечаю я.

Диана дёргает щекой, не отвечает.

— Много говоришь.

— Экстренные обстоятельства. — Она выдыхает сладковатый дым носом. — Я н-никак не пойму: как ты здесь оказался?

— Тебя искал.

— Зачем?

От её холодного, равнодушного вопроса у меня стягивает узлом живот. Перед мысленным взором мелькает фото рыжей девушки, которое показывал Мухлади.

— Сказать тебе: «Иди ты сама».

Губы Дианы дёргаются, она моргает.

— Чего?

— Когда твоя мама пропала, я тебе звонил. Ты сказала…

Диана опускает взгляд и поводит рукой с сигаретой — словно разминает ноющее плечо.

— Сказала… — Я тщетно изгоняю из мыслей лицо убитой, но оно возвращается. Нет, не лицо — фарш. Кожа, кровь и кости, взбитые миксером до картины сюрреалиста. Я останавливаюсь от резкого приступа тошноты.

— Чел?

— Всё… всё норм.

Мы сворачиваем на светлую, в сине-розовом неоне, улицу, и я взглядом утыкаюсь в вывески, словно так сбегу от жуткого трупа. А он есть, он ждёт где-то там, в ночи, в холодном морге.

Что, если бы так «ждала» Диана?

— Я сказала тебе: «Иди на хер», — вспоминает она.

— Д-да. А потом тебе… абонент не абонент, а в «Почтампе» ты меня в чёрный список… И сказать тебе че-то можно было только лично. — Я набираю воздуха. — Вот и говорю: «Иди ты сама». Вот. Сказал. «Иди ты сама»!

Лицо у Дианы не выражает ничего. Полный эмоциональный штиль. Затем левая бровь медленно поднимается.

— Ты меня искал, чтобы послать?

— Ну…

Некоторое время мы молчим. Никакого морального удовлетворения нет и в помине. Разве что смущение? Страх?

— Чел, это так не работает.

— А?

— Ты должен сказать прямым текстом. — Диана затягивается и носом выдыхает дым. — Ну, чтобы человека задело.

— Я… каким текстом?

— Скажи: «Диана, иди ты сама в пизду и на хуй». И, там, добавь что — нибудь от себя. Типа, «Ебучая уродливая свиноблядь».

— Я так говорить не буду.

— Ссышь?

— Да не буду я материться!

— Как хочешь.

Мы проходим мимо ржавых ангаров: бетонные заборы обвивает колючая проволока, на каждом сантиметре свободного места пестреет граффити. Ветер с воем роется в нашей одежде и волосах, гремит и скрежещет водостоками, словно сама темнота смеётся, хохочет на разные голоса.

— Ты мне приснилась.

Диана оглядывается на меня, но ничего не отвечает, и я тараторю — лишь бы заполнить паузу:

— На химии как-то. А потом мама твоя пропала. А потом мы… А в полиции напугали, типа, похожую на тебя девушку у-убили?..

Диана щелчком отправляет бычок в полёт, и его тень чёрным штрихом мелькает над дорогой: ударяет о мусорный бак, снопом искр осыпается на асфальт, гаснет с шипением в луже.

— Чуть со страху не помер, что тебя убили.

На губах Дианы вздрагивает подобие улыбки.

— Я неубиваемая.

— О, да.

Мы сворачиваем раз, другой, заходим в бордовые ворота. Наползает конус света от фонаря и сменяется полной темнотой. Порез подсыхает, и при каждом шаге ткань то прилипает к коже, то отлипает. Ме-е-ерзкое чувство.

Я сую руки в карманы и нащупываю что-то холодное, тяжёлое. В мареве памяти возникает брелок-браслет из чёрных птичек, затем последний урок Вероники Игоревны.

— Твоя мама оставила в классе… Я хотел отдать, но всё как-то…