Книга Погоня за судьбой, страница 823 – Ди

— Знаешь что? — меня осенило. — Быстро напиши записку. Оставим её на самом видном месте. Напиши, что мы поедем…

Оставалось придумать — куда.

— К дедушке! — воодушевление и надежда прорезались в голосе Алисы.

— Да, напиши, что мы у дедушки, — подтвердила я, и язык заплетался от этой сладкой, чёрной лжи. — Когда отец придёт, он будет знать, где нас искать.

Ребёнок молнией взметнулся вверх по лестнице, а я под аккомпанемент рычания прикидывала, что ещё можно было бы взять с собой. У нас оставалась финальная ходка до машины, а дальше — либо побег, либо смерть.

Стоя в прихожей и прижавшись спиной к двери, за которой рычали мертвецы, я слышала, как наверху Алиса грохочет ящиками в поисках бумаги. Она торопилась — верила, что отец вернётся, прочтёт записку и поедет к дедушке. Эта вера была фальшивой, отчеканенной от необходимости, но достаточно убедительной, и Алиса примет её, потому что я — «сильная», которой она доверилась ещё ночью. Потому что у неё теперь нет другого выбора.

Беглый взгляд по стеллажам в гостиной упал на фотографии в рамках. Дочь и любящий отец, большая дружная семья — пожалуй, эти два снимка стоит захватить с собой. У ребёнка должен остаться кусочек памяти о доме, поэтому обе фотографии отправились в наплечную сумку. Туда же последовала расчёска, десяток резинок для волос и небольшое зеркальце — необходимый минимум вещей, которые пахнут домом, что останется позади…

— Написала! — кричала Алиса, шумно низвергаясь вниз по ступеням и размахивая клочком бумаги. — Я написала! Куда положить?

— На видное место, прямо здесь, в прихожей, — предложила я, думая о том, что в нашу с ней жизнь, где каждый вдох может стать последним, теперь прокралась ложь. Сладкая, удобная, спасительная ложь.

Я смотрела, как она бережно кладёт записку на тумбочку, и знала: этот клочок бумаги — надгробная плита для её детства. Её отец, скорее всего, давно лежит в такой же яме, как та, что я рыла утром. Но я не позволю ей даже думать об этом, потому что правда сейчас убьёт её быстрее любой пули. Потому что мне она нужна живая. Целая, а не сломанная.

Стараясь абстрагироваться от мыслей и грохота за дверью, я вспомнила вслух:

— Еда есть?

— Консервы в сумке, — ответила она.

— Вода есть, топлива на первое время хватит. — Я загибала пальцы. — Термос есть?

— Сейчас, — вспомнила она и прогромыхала с полным рюкзаком в комнату. Вернулась с серебристым цилиндром в руке.

— Ничего не забыли?

— К-л-м-н. — Она встряхнула рюкзак.

— … Что?

— Кружка, ложка, миска, нож. Всё есть.

— Вот как. — Я вскинула брови. — И как к дедушке ехать, ты, наверное, тоже знаешь?

Девочка кивнула.

— Ну что ж, пора выходить. И для этого мы будем работать сообща.

Слова прозвучали бодро, как в плохом боевике. «Сообща». Две девочки — одна большая и сломанная, другая маленькая, напуганная до полусмерти — против города мертвецов, пожара и вооружённых людей. Лучше и не придумаешь…

Я глубоко вдохнула запах дома — пыли, тишины и детства — в последний раз. Потом будут только бензин, пот и дорожная грязь. А ещё запах страха — который остаётся всегда, просто сменяя декорации.

Увесистый лом лёг в мою ладонь. Девочка получила в руки заряженный арбалет, а я прильнула к глазку, оценивая ситуацию — у самой двери стояли двое оборванцев, водили грязными руками по металлу и слепо заглядывали в глазок. Позади них, зацепившись одеждой за деревянный поручень, в щель между машиной и дубовой балюстрадой неуклюже протискивался третий.