Книга Погоня за судьбой, страница 586 – Ди

Серхио хмыкнул.

— Я посмотрю, о какой свободе ты запоёшь, когда твой сын вместо того, чтобы привести домой женщину, будет прятать от тебя жеманного мулата. А вместо внуков они подарят тебе сраных радужных попугайчиков… и срубленное родовое древо.

Значит, это была личная трагедия. Вникать в подробности я не стала, молча глядя на далёкую морскую гладь. Помолчав, старик смягчился.

— Лучше скажи мне, Лиза, почему молодость даётся человеку тогда, когда он не имеет ни малейшего понятия, куда её деть и на что потратить?

— Наверное, она такой и должна быть, — предположила я. — Это время исследований, когда ты пробуешь всё вокруг, чувствуешь всё особенно остро. Набираешься знаний перед зрелостью.

— Ты молода, но у тебя в глазах — кладбище. — сказал старый Серхио. — Я вижу в тебе одну лишь тоску. Вы все сейчас такие… Мечетесь, как опавшие листья на ветру. Творите какие-то глупости, спите с кем попало, а потом мучаетесь виной. Почему? Потому что влюбляться вы научились, а любить — нет. Влюблённость — это буря, а любовь — это почва, на которой после неё что-то растёт. А у вас почвы нет. Одна пыль.

— Вы ошибаетесь, — возразила я. — Вы просто забыли, каково это — быть молодым.

— Может быть, так оно и есть, — неожиданно добродушно сказал он. — Если подумать — давно уже забыл.

— И моя тоска не от влюблённости или от любви, — продолжала я. — Это другая тоска, которая была задолго до того, как я повстречала Софи. Тоска от бесконечных потерь и от предчувствия новых утрат. Неизбежных… Я не просто думаю — я чувствую это. Оно всегда со мной.

— Мне сто один год, милочка, — снисходительно сказал старик. — Я давно уже встретил декабрь человеческой жизни. Встретил и проживаю его честно, с гордо поднятой головой… Поверь, не тебе соревноваться со мной в длине списка потерь. — Он слегка подался вперёд и внимательно всмотрелся мне в глаза. — Но теперь я знаю, к кому обратиться, если мне нужно будет испить печали.

Я не знала, как поблагодарить его за то, что он, кажется, признал во мне равную — не по возрасту, а по тяжести ноши.

— Неужели всё так плохо? — Голос предательски подвёл, и я еле услышала себя.

— Когда теряешь любимого человека, уходит и тот образ тебя, который он создал, — сказал Серхио, пожав плечами. — Он себе вообразил, что ты — весёлая девчонка, и скоро ты уже считаешь себя таковой. Стоит вам расстаться — и ты опять становишься той, кем была раньше, потому что другие не видят в тебе того, что видел он. Да и сама ты так не считала — наверное, поэтому без поддержки извне твой образ меняется.

— Ломается, — прошептала я.

— Суть одна, — сказал Серхио. — Именно поэтому так трудно терять близких, ведь с ними уходит часть тебя. Может, выдуманная, но с ней… пустоты было меньше… Ладно. — Он крякнул, с трудом поднялся с кресла и взял свою палку. — Засиделся я тут с тобой. Пойду прилягу — может, удастся наконец всхрапнуть.

— Спокойной ночи, — сказала я.

— Спокойной, — ответил Серхио. И, будто подбрасывая монету на счастье, добавил через плечо: — Держись за Софию. Хорошая она. Лучшая из всех, кого я знаю, пожалуй… Мужика, конечно, тебе не заменит, но будет другом до конца.

Его шаркающие шаги растворились в темноте коридора. Щелчок замка, вздох — и внизу погас свет. Как будто выключили одного из последних хранителей старого мира. Мы с ним были из одного племени — племени тех, кто остался охранять руины. А теперь я осталась одна, прижатая к перилам ночью.