Книга Погоня за судьбой, страница 579 – Ди

Эхолокатор показывал, что дом был полностью запечатан, все окна были наглухо задраены, а дверь — закрыта. Взявшись за ручку, я попыталась повернуть её. Тщетно — механизм промёрз намертво.

— Не открывается? — спросил дядя Ваня в коммуникаторе, заставив меня вздрогнуть от неожиданности.

— Нет, здесь всё замёрзло, остаётся только ломать.

— Аккуратнее там, не обвали себе на голову всю конструкцию, — напутствовал Марк.

Я включила кинетику и отошла на пару шагов. К звону досок примешался свист ультразвука, я хорошенько прицелилась и со всего размаху ударила ногой в замок. Скафандр помешал, удар получился косым и вполсилы, но дверь с оглушительным стеклянным звоном распахнулась внутрь, в темноту.

Кристаллики инея покрывали пол, стены, потолок — даже в блёклом и тусклом тумане они поблёскивали, вспыхивая редкими искрами.

Шаг.

Медленный, как во сне.

Под ногой — оглушительный, сухой хруст.

Не иней хрустит, а хрустит сама память, рассыпаясь в ледяную пыль.

Ещё шаг — и этот вселенский хруст заполняет всё: прошлое, настоящее, будущее…

Я шла, утопая в этом звуке, сквозь прихожую, мимо теней мебели, по коридору к слегка приоткрытой двери в родительскую спальню.

Сердце остановилось, скованное вечным льдом, и остался только этот звук — хруст инея, разлетающегося на мельчайшие атомы, на электроны и протоны, которые растираются намагниченными подошвами ботинок в кварки, которые дробятся на набор параметров, их описывающих, обращаясь в знаки, истираясь, превращаясь в пыль пыли, в ничто… Тёмный проём двери приближался, заполняя собой всю Вселенную, и последние шаги я делала, зажмурившись до боли в глазах…

Большая двуспальная кровать посреди комнаты… А поверх заправленной постели — полупрозрачное фарфоровое изваяние, скульптура из двух смёрзшихся тел. Мужчина в рубашке с коротким рукавом, в тёмных брюках, с часами на руке — при полном параде, — лежал на спине, а женщина в летнем платье, повернувшись на бок, прижалась к его плечу и положила руку ему на грудь. Лиц было не разобрать — они превратились в покрытые лазурными прожилками ледяные маски.

В ногах кровати, свернувшись в плотный клубок, лежала ещё одна скульптура — большая, кремового цвета, укрывшая хвостом кончик носа.

Чёрным шквалом на плечи обрушилась слабость, годы безвестия оборачивались неподъёмным грузом неизлечимой утраты и вдавливали меня под землю, в могильный холод. Слёзы потекли по щекам, солёные и горячие в этом ледяном аду. Я зажмурилась, инстинктивно рванув руку к лицу — и пальцы глухо, бессильно стукнули в непробиваемый визор. Не вытереть. Не уткнуться в ладони. Не ударить себя побольнее в висок, не перебить внутреннюю боль мехапротезом. Я была заперта в скафандре, как они — в этом льду…

В руке отца была карточка. Фотография. Я протянула руку, чтобы её коснуться, чтобы взять и рассмотреть — и она осыпалась от невесомого прикосновения. Вся. Сразу. В пыль расторгнутых нечеловеческим холодом молекул.

Я отшатнулась, и спина упёрлась в стену. Привалившись к ней, я бесшумно сползла вниз и улеглась на инистом покрывале, свернувшись калачиком. Подшлемник вымок. Я дрожала. Спрятаться было негде. Сердце заполняли стылые сугробы, а холодный ветер выметал надежду — ложную, едва теплившуюся все эти годы, то угасавшую, то загоравшуюся вновь. Но теперь — угасшую окончательно.