Книга Погоня за судьбой, страница 573 – Ди

Я почувствовала, как что-то в моей груди закостеневает, превращается в щит. «Забери её боль. Стань для неё крепостью». Прижавшись к ней всем телом, я ласково, насколько смогла, выдавила из себя:

— Всё наладится. Он погорячился, скоро остынет и поймёт, что был не прав.

Нутро же моё кричало, что ничего уже не наладится — ведь она теперь рядом со мной. С фактором хаоса.

— Вряд ли, — прошептала она, и её тело обмякло в моих руках, став беспомощным, а взгляд её огромных карих глаз блуждал по моему лицу. — Но сейчас… сейчас это всё неважно, моя хорошая. Потому что ты здесь…

И она потянула меня за собой — к кровати, как к обрыву.

Я боялась этого — и одновременно желала этого всей душой. Матрас прогнулся, будто принимая в себя не человека, а полую статую из плоти и биотитана. Солгать о нездоровье, встать и уйти — всё это требовало усилий, а вот лежать было легко. Лежать рядом с ней было тяжелее, чем лгать, но легче, чем сопротивляться.

София прижалась щекой к моей. Кожа её была влажной от слёз истощения, от того, что сил больше не было, но в её тяжёлом дыхании было что-то чудовищно живое — и после месяцев пустоты внутри меня, после тишины, где голосами обладали лишь призраки, её всхлипы казались оглушительно громкой, невыносимо реальной музыкой. И я зажмурилась — от боли, с которой это живое тепло входило в моё ледяное пространство.

— Папа прав, — выдохнула она, и слова её полетели по комнате, словно пепел на ветру. — Я всё сломала. Но когда я здесь… Когда я здесь, рядом с тобой, мне всё равно.

Рука её скользнула под край футболки, заставляя каждый мускул сжаться в пружину, будто по коже провели лезвием — оставляя след, почти порез. Мышечный рефлекс, как перед ударом, которого не видишь, но уже ждёшь всем телом. Прикосновение было не желанным — оно было неизбежным.

Её губы коснулись моей шеи. Этот поцелуй казался печатью, клеймом о собственности, выжженной поверх отчаяния. Её язык скользнул по моей коже — то ли с голодом, то ли с беззвучной мольбой.

Она не просто прижималась — она вдавливалась в меня, а её пальцы не ласкали, а цеплялись за мои плечи, за рёбра, за всё, что могли нащупать — как тонущий цепляется за спасителя, утягивая его под воду. Этим движением, этим почти паническим продавливанием она беззвучно кричала: сотри меня, замени собой, стань моим забвением.

И я не отталкивала её — не могла. Я просто перестала держать оборону. Её тело, её плоть и голод уже сказали всё, что мой разум не был готов услышать.

— Лиза… — её шёпот обжёг ухо. — Я чувствую, как ты отдаляешься. Но разреши… разреши мне… хотя бы на минуту… перестать быть собой…

«А кем ты станешь?» — завыло во мне. — «Призраком в моих руках? И кем буду я? Кем ты меня видишь? Панацеей для твоей души? Но я же не спасение, Софи, я ходячий труп… Ты ищешь жизни в трупе. И я позволю тебе, потому что трупу уже нечего терять…»

Когда её губы вновь коснулись моего горла, по спине побежали мурашки — древний, животный сигнал о том, что замок щёлкнул, кто-то вошёл в мой личный ад без моего разрешения, а я… просто наблюдаю. Моя рука, безжизненный мехапротез, медленно, будто против воли, поднялась и легла ей на спину. Это всё, на что я была способна.

Она обняла меня, и время остановилось — лишь её частое, сбивчивое дыхание отмеряло секунды. Я целовала её слёзы, слизывала её пот — не из нежности, а из отчаяния, пытаясь своим ядом нейтрализовать тот, что струился по её венам.